Мелодия дождя

      Небольшая рана полоснула резкой болью от попавшей на неё спиртовой настойки. Ведьмак красноречиво зашипел.       — Потерпи. — Девушка подула на оставленный когтями порез, отставила в сторону мутный пузырёк с лекарством и принялась накладывать повязку.       Мужчина следил за чародейкой без должного интереса: царапина и правда была пустяковой, однако душить девичье желание помочь он не хотел. Впрочем, не заметить нервозность, с которой Аделаида возилась с его раной, мог разве что безглазый.       — Коль так неприятно, зачем взялась за это?       Дева замерла, не успев затянуть узел: она понадеялась, что ведьмак не заметит, как её дёргает от прикосновений к нему. Однако то была далеко не неприязнь — волны эманаций расходились приятной щекоткой по всему телу даже от невесомых касаний; это было сродни полёту на драконе — столь же возбуждающе и завораживающе.       — Я…       Мужчина перехватил края белоснежных тряпиц и ловко завязал их.       — Спасибо, — от ведьмака вдруг пахнуло холодом. — Подъём будет ранний. Нужно отходить ко сну… — Он замялся, мазнул взглядом по девичьему лицу и раздражённо выдохнул: — Лягу на полу.       Дева в лёгком недоумении воззрилась на мужчину — она не знала, кого проклинать больше: оказавшегося излишне ранимым ведьмака или же себя за вдруг явившуюся косноязычность. Чародейка отставила баночки в сторону и неспешно подошла к нему, стоящему подле стола и делающему донельзя заинтересованный в битых черепках вид.       Замерла — лишь на миг. Вздохнула. И обняла со спины. Мужчина вздрогнул, однако смолчал. Тёплые колючие волны одна за одной накрыли хрупкое девичье тело. Волшебница едва заметно задрожала от охвативших её чувств возбуждения и смущения.       — Эскель… дело не в неприязни. —Чародейка прильнула щекой к обнаженной спине. — Ты же знаешь… знаешь, что… — Девушка замолчала, после цветасто выругалась и спешно отошла, а ведьмак, ощутив лизнувший спину холод, резко обернулся. — Неужели ты ничего не чувствуешь… когда… ну…       О! Хотел бы он сказать, что именно чувствует, когда невзначай прикасается к ней: к её волосам, вечно пахнущим морозным хвойным лесом, к её белой фарфоровой коже, отдающей прохладой, к её хрупким на вид рукам, творящим опасную магию… Хотел бы. Да не на тот вопрос ждала ответа дева.       — Нет. Ничего. Ведьмаки не ощущают эманаций.       Девушка взмахнула руками — мол, вот видишь!       — Это… это как прыгнуть с высокого уступа в горячий источник — завораживающе и горячо…       Щёки опалил жар. Ада скривилась и сконфуженно отвела взгляд, понося себя на чём свет стоит — будто невинная девица, она отчего-то смущалась откровенных разговоров с ведьмаком. Волшебница исподлобья глянула на Эскеля, обняла себя руками и поплелась к разложенной кровати — утро вечера мудренее, как говаривают в этих краях.       — Я надеюсь, что ты не станешь разлёживаться на полу. — Словно птичка на жёрдочке, чародейка устроилась на краю постели, взяла вырезанный по форме дракона гребень и принялась вычёсывать спутанные волосы; изредка бросала взгляды на задумавшегося ведьмака.       Эскель едва сдержал тяжёлый вздох — Аделаида не была особой болтливой, а потому иной раз случались вот такие недопонимания; мужчина просто не знал, как себя вести с чужеземкой, прибывшей в эти края, как она говорила, «с обратной стороны мира»: на обычную чаровницу из Аретузы она не походила — характер был не сучий, да и на крестьянку совсем не смахивала — держалась, будто дворянка. Не баба, а хитро выделанная головоломка какая-то.       Ведьмак отмер, когда волшебница зашипела.       Рука.       С пару дней назад девица свалилась с коня, когда тот, почуяв средь кустов тройку накеров, понёс в сторону обрывистого берега реки. Кости дева хоть и не изломала, но напугалась знатно и расшиблась вволю: плечо теперь сильно болело.       Эскель бесшумно подошёл к чаровнице, забрал из ослабевших пальцев гребень, присел рядом и, не спрашивая дозволения, начал вычёсывать её локоны — если Аделаида не бывала обижена, она сама протягивала ему расчёску, безмолвно прося поухаживать за ней, каждый раз находя всё новые отговорки, а ведьмак никогда и не был против.       Длинные, ниже бёдер волосы струями сочились через деревянные зубцы гребня, падая каскадом на измятые покрывала; от былого блеска почти ничего не осталось, прежний цвет — цвет посеребрённого луной снега — медленно сходил, обращаясь в истлевший уголь, локоны тончились и опадали, однако всё ещё были красивы. И от них по-прежнему веяло морозной хвоей.       — Хвост Ламберта и тот пышнее будет. — Дева зажала между пальцами белый, как снег, локон и тяжело вздохнула — магия уходила; странный металл двимерит, в оковах из которого она проходила долгие недели, повлиял на неё крайне губительно.       — Кличку бы коню сменить… — Мужчина, продолжая водить гребнем по девичьим волосам, едва заметно улыбнулся: Аделаида знала о младшем ведьмаке только из рассказов самого Эскеля, но выводы свои сделать уже успела — «вредный, наглый и надменный. Дурной, одним словом»; конь её был таким же, а потому над кличкой гнедого волшебница долго не маялась. Однако страшно стало подумать, что будет, когда Ламберт узнает, что его именем прозвали паршивистого коня. — А волосы… не наговаривай — они прекрасны. Бабы разве что шеи не сворачивают, глядя на твои косы.       Дева улыбнулась уголками губ — пусть так. Гребень отправился на стоящий рядом миниатюрный столик, больше походящий на криво сколоченную тумбу.       Широкая ладонь нежно, но ощутимо легла на увеченное плечо, и девушка вздрогнула от пробежавшейся по телу сладкой волны лёгкой боли и удовольствия. Взгляд потускневших сапфиров обратился к ведьмаку.       — Тебе нужно к лекарю. Меня беспокоит твоя рана.       Дева безмолвно накрыла мужскую ладонь своей и коротко кивнула, то ли соглашаясь, то ли отмахиваясь от слов Эскеля. Льдистые глаза мягко смотрели в расплавленный янтарь; чародейка желала отвести взор, дабы не растаять в этом диком ведьмачьем пламени, да не могла — поблёскивающие в свечном огне кошачьи глаза манили её слаще, чем свет в ночи манит заблудшего мотылька.       Мозолистая ладонь медленно, лаская, прошлась по коже шеи, на миг замерев на оной, и так же нежно юркнула к лицу; мужчина едва ощутимо коснулся девичьего подбородка, приподнимая лик, и большим пальцем тронул тонкие губы.       Бессмысленные речи застыли на устах чаровницы: она открывала рот, будто рыба, брошенная на берег, силясь сказать хоть что-то; волны эманаций лёгкой щекоткой пронизывали её, лишая возможности говорить; Эскель словно знал это, оттого и не спешил отпускать деву.       Вымученная улыбка скривила мужские губы — он клялся пред братьями и всем миром, что никогда не позволит волшебнице очаровать его; клялся, что ни одна из их рода не сможет набросить на него хомут и сделать своей гончей. И вот теперь он, полный принципов до самых краёв, сидит рядом с одной из пригретых на груди чаровниц, едва сдерживая треклятое желание уложить её на одеяла, укрыв своим телом.       В кошачьих глазах мелькнула мольба: Эскель безмолвно просил деву оттолкнуть его; оттолкнуть и никогда не давать подходить ближе.       Аделаида глупо моргнула, медленно облизнула губы и едва весомо поцеловала мужские пальцы.       — Что ты делаешь? — Ведьмак мрачно усмехнулся: последняя ниточка, что могла его спасти из ледяной пучины, с треском лопнула.       — А ты?       Эскель не ответил. Он снова усмехнулся, обречённо мотнул головой и подался вперёд; нарочито медленно, будто надеялся, что дева остановит его. Но она не шелохнулась.       Обветренные мужские губы коснулись девичьих в нежном, почти невинном поцелуе. Аделаида судорожно вздохнула, дёрнулась, будто ужаленная, и тут же ответила — неумело, но как могла: ей не довелось познать мужчину, как обычной женщине, она знала лишь порочную грубость кочевников, для которых долгие дни была невольницей.       Тёплые волны накрыли с головой, заставляя волшебницу мелко дрожать; удовольствие, зарождавшееся в груди, расходилось по всему телу, завязываясь тугим узлом внизу живота и отдавая жаром меж ног. Едва слышный стон против воли вырвался из девичьей груди.       Аделаида застыла на краткий миг, не веря, что то была она. Дева отпрянула от Эскеля и затуманенным взглядом воззрилась на него: кошачьи глаза сверкали янтарной радужкой в неверном свете пламени, а тёмные нечёсаные волосы в беспорядке спадали на мужское лицо; Эскель шумно дышал. Сейчас ведьмак был похож на хищника, что желал заполучить свою жертву.       И он непременно её получит — есть ли в мире сила, способная остановить распалённого страстью голодного мужчину?       Ведьмак, помедлив, вновь подался вперёд и мягко коснулся губами девичьего лба, затем кончика носа, после — раскрасневшейся щеки и подбородка, напоследок оставив самое сладкое; они слились в новом поцелуе — ласковом и осторожном, но почти сразу ставшем настойчивым и нетерпеливым.       Тонкие холодные пальцы вцепились в тёмные нестриженые волосы, с силой сжали их — Эскель зарычал. Он схватил чаровницу за гриву чёрно-белых волос, потянул, заставляя её смотреть в глаза; в потускневших сапфирах мелькнул испуг. Ведьмак едва видимо улыбнулся, покачал головой и жадным поцелуем прильнул к девичьей шее.       Аделаида запрокинула голову, открывая больше плоти; нестриженные ноготки впились в крепкие плечи, грудь от частого дыхания вздымалась и опадала, а с губ срывались тихие, напитанные страстью стоны. Тугой узел внизу живота затянулся сильнее, принося лёгкую боль. Дева сжалась, стыдливо захныкала, будто обиженное дитя, призывно заводила бёдрами, словно это могло помочь утолить тот голод, что изводил её.       Эскель понял.       Ведьмак настойчиво потянул деву на себя, и та, устроив ноги по обе стороны от бедёр, бесстыдно оседлала его, прижимаясь теснее; облегчённый вздох вырвался из её груди, стоило чрез тонкую ткань ощутить жар мужского тела.       Эскель с упоением выцеловывал тонкую девичью шею, оставляя на белой коже следы страсти, с едва заметной усмешкой слушал стоны, что срывались с припухших губ, с наслаждением принимал неосознанные ласки, что дарила ему волшебница.       За окном громыхнуло, а ветер с силой ударил в ставни.       Аделаида испуганно дёрнулась.       — Ну чего напугалась? — Мужчина зарылся ладонью в девичьи локоны, от которых едва слышно пахло хвоей и морозом, и теснее прижал чаровницу к себе, успокаивая. — То всего лишь гроза.       — Всего лишь? — Дева прикрыла глаза, наслаждаясь лёгкой передышкой, которую ей подарил ведьмак. — Ты ведь не любишь грозу и дождь.       — Можешь исправить это. — В кошачьих глазах блеснули озорные огоньки, что разжигались там совсем нечасто. Эскель оставил поцелуй на хорошо заметных ключицах и коротко зарычал, когда дева сильнее вжалась в него бёдрами.       Он едва держался.       Едва держался, чтобы не наброситься на чародейку, как дикое животное. Разворошённая страсть страшным пламенем разгоралась в мужчине всё сильней и грозила вот-вот вырваться на волю, сжигая все границы и запреты. Но он боялся. Страшно боялся насилия. Помнил, откуда именно забрал несчастную чаровницу...       Аделаида невесомо провела ладонями по взъерошенным волосам, крепче прижимая к себе мужчину. Она призывно повела плечами. Эскель отстранился, поддел тонкие бретели ночного платья и мягко, будто боясь отказа, потянул их вниз.       Взору кошачьих глаз открылась небольшая, но полная, округлая грудь с розовыми ореолами затвердевших сосков; белая, будто снег, кожа покрылась россыпью мурашек, стоило царившей в комнате прохладе лизнуть её. Чаровница смутилась и тесно прижалась к ведьмаку, пряча раскрасневшееся лицо в чёрных волосах.       Эскель едва слышно засмеялся; сильнее обняв деву, он легко уложил её на одеяла, оказавшись меж крепких ног. Аделаида стыдливо отвела взор.       — Снежинка… — Обветренные губы коснулись красной от жара щеки, будто бы только сейчас сделавшейся особенно чувствительной шеи, выпирающих ключиц, остановились у ложбинки меж грудей. Эскель вдохнул запах хвои и прильнул в полном ласки поцелуе к девичьей груди.       Громкий стон, сорвавшийся с искусанных губ, слился с треском грома; Аделаида изогнулась, раскрываясь и сильнее подставляясь под тёплые ласки. Мозолистые руки с нетерпеливой нежностью стиснули девичьи бока, а горячие поцелуи беспрестанно обжигали нежную кожу груди.       — Эскéль…       Мужчина улыбнулся: страсть и мольба, причудливо сплетённые воедино в коротком вздохе, подняли в нём новую волну желания, что и без того сжигало его изнутри долгие дни. Эскель прикусил нежную кожу и проложил дорожку влажных поцелуев от груди до мягкого живота; чаровница глухо вскрикнула, стоило губам коснуться чувствительной кожи.       Платье, собранное неряшливыми складками на крутых бёдрах, скрывало самые нежные и желанные места. Мужчина, отвлёкшись от поцелуев, нетерпеливо дёрнул ткань, стягивая её вниз вместе с исподним. Едва прогретый воздух лизнул обнажённое тело, покрывая его сотнями мурашек; чаровница стыдливо сжалась, закрываясь.       — Нет. — Эскель небрежно бросил тряпьё на пол, бесцеремонно ухватил деву за ноги, раскрывая, притянул ближе к себе и навалился на неё, не давая возможности сбежать или вновь закрыться от него.       Дева задрожала, стоило ощутить тяжесть разгорячённого мужского тела и твёрдость каченных мышц. Возбуждение накатывало глубокими волнами, а меж бёдер сделалось горячо и влажно. Чаровница увлекла мужчину в долгий и нежный, но требовательный поцелуй. Тонкие пальцы с нестрижеными ноготками с силой прошлись по спине, цепляя старые шрамы.       Эскель зашипел, будто кошка, на миг отрываясь от девичьих губ. Этого мига хватило: Аделаида, крепко обняв мужчину ногами, ловко перевернула его на спину, оказываясь сверху; губы растянулись в коварной улыбке.       Ведьмак, хотя и прилюбливал главенствовать в постели, не спешил вновь подминать деву под себя; теперь, по-свойски восседавшая на нём чаровница, выглядела особенно привлекательной и желанной: неверный пламень свечей, бесконечно тревожимый лёгкими сквозняками, отбрасывал причудливые тени на обнажённое тело; грудь, бёдра, подтянутый живот, проступающие ключицы — всё сделалось необычайно аппетитным.       Эскель потянулся руками к влажной от поцелуев груди, однако волшебница ловко схватила кисти и уложила их над мужской головой.       — Нет.       Медальон мелко задрожал, а руки сковал холод. В кошачьих глазах промелькнул испуг.       — Что за…       Послышался лёгкий треск, что всегда сопровождал причудливую снежную магию: мужские ладони вмиг оказались в плену льда. Чаровница лукаво улыбнулась и медленно, словно хозяйка, выпрямилась. Руки Эскеля оказались прикованы льдом к изголовью кровати.       — Значит, всё же решила заморозить меня?       — Это чтобы руки не распускал.       Девичья магия была слаба — ведьмак с лёгкостью мог разбить тонкую корку льда, однако всё же решил принять игру, которую затеяла волшебница.       Аделаида нарочито медленно и сильно качнула бёдрами, задевая отвердевший член, закрытый грубой тканью штанов. Мужчина сдавленно вздохнул — лёгкая боль и наслаждение прошлись по телу быстрой волной. Дева качнулась вновь. Затем ещё раз. И ещё. Чаровница, разгорячённая, тёрлась влажной промежностью о затвердевшую плоть; неосознанно, в порыве накрывшей её страсти она ласкала себя — огладила бёдра, живот, задержалась на груди, старательно сминая её, коснулась шеи, в беззвучном крике закинула голову, вцепляясь в волосы.       Ведьмак смотрел на волшебницу голодным, безумным взглядом: возбуждение било через край и требовало выхода.       — Ада…       Дева мазнула взглядом по мужскому лицу, тонко улыбнулась, подалась вперёд и прильнула в мягком поцелуе к губам Эскеля; холодные губы затем коснулись подбородка, открытой шеи, груди, покрытого шрамами живота…       Юркие пальчики скользнули к завязкам штанов, ловко распутали их; девушка замерла и взглянула на застывшего в нетерпении мужчину: он тяжело и глубоко дышал, кошачьи глаза блестели от плескающегося в них голода, а по телу ходила лёгкая дрожь предвкушения.       Обычно суровый ведьмак теперь выглядел совершенно беззащитным…       Чаровница неспешно потянула ткань вниз; глаза жадно блеснули сапфировым огнём.       Член, не сильно большой, не сильно малый — та самая золотая середина, что нужна для удовольствия — открылся девичьему взору. Вид напряженной, подрагивающей от нетерпения плоти, увитой набухшими венами, возбуждал не хуже грязных слов и ласковых прикосновений. Её хотелось вобрать в себя, полностью, ощущая на языке вкус такого желанного мужчины.       — Аделаида… — хриплая полупросьба-полустон слилась с грохотом грома.       Чаровница вновь улыбнулась, лукаво, по-лисьи, и лёгким поцелуем коснулась напряжённого члена. Эскель сдавленно вздохнул. Холодные девичьи губы ловко скользили по горячей коже, создавая невероятный, сводящий с ума контраст. Горячий язык нежно коснулся чувствительной головки, так же нежно прошёлся вниз, до основания, оставляя за собой влажную дорожку.       Удовольствие накрыло мужчину с головой — нежные, неловкие и, сразу видно, неопытные прикосновения сводили с ума не хуже изощрённых ласк суккуба; Эскель понял — ещё немного и он просто не выдержит.       — Прекрати…       Аделаида озадаченно посмотрела на ведьмака.       — Тебе… не нравится?       «Не нравится? Эта девица издевается!»       Ведьмак смолчал, и молчание эта чаровница восприняла по-своему.       — А так?       Дева вновь села на мужчину, замерла на миг, будто раздумывая, и потёрлась влажной промежностью о его член. Затем снова. И снова. Медленно она скользила по твёрдой плоти, пока не услышала короткий, едва слышный мужской стон. Победная лёгкая появилась на девичьих губах. Чрез миг Аделаиду накрыло позабытое чувство заполненности — лёгкая боль и удовольствие причудливо смешались меж собой, даря наслаждение.       Она снова начала двигаться. Снова медленно. Снова размеренно. Поднималась, почти отпуская мужчину, и опускалась, полностью принимая его. Тихие полустоны и тяжёлое дыхание заполнили собой комнату.       Разгорячённая кровь забурлила, требуя большего: чаровница не могла себя более сдерживать, она сильнее начала двигать бёдрами; старая кровать жалостливо скрипела, а горло разрывали громкие стоны… Она ощущала свою власть над мужчиной. Пусть и временную, но власть. Это сводило с ума, заставляло мысли путаться, а тело дрожать от осознания этого.       Низ живота стянуло сладкой болью: вот оно — то, чего дева хотела, то, до чего давно мечтала дотянуться; в неистовом порыве получить желаемое, она сильнее начала двигать бёдрами; сердце бешено колотилось, дыхание сбилось, тело пронизывали иголки онемения...       Мир вдруг разом вспыхнул яркими красками.       — Эскель! — пропитанный страстью крик сорвался с девичьих губ; Аделаида, сперва изогнувшись, обессиленная упала на мужчину. Лёгкая дрожь полученного удовольствия сильными волнами расходилась по её телу, в голове сделалось совсем мутно. Холодным носом она уткнулась в крепкую шею ведьмака. — Эскéль…       Мужчина хорошо чувствовал, сколь сильное наслаждение накрыло деву: горячее лоно по-прежнему сжимало его в удовольствии. Ведьмак дёрнул руками, и подтаявший лёд разлетелся мелкими осколками.       Волшебница сдавленно охнула, когда ощутила себя прижатой тяжёлым телом к постели. Одна рука крепко держала её за ногу, вторая — с силой сжимала волосы; ведьмак будто злился и, заглядывая в кошачьи глаза, дева боялась увидеть там именно злость, но в янтарном пламени сверкали лишь похоть и вожделение.       Эскель грубо толкнулся в неё, обжигая лёгкой болью. Девушка сдавленно зашипела, но взгляда не отвела и ведьмака не оттолкнула. Снова толчок. Затем ещё один, более сильный. Потом ещё и ещё… Аделаида неотрывно, с вызовом смотрела в подёрнутые дымкой возбуждения жёлтые глаза. Это заводило мужчину сильнее — непокорную даже в постели девицу хотелось подчинить, сделать своей... Он толкнулся снова, срывая болезненно-возбуждённый крик. Сапфиры сверкнули злостью — она знала, чего ждёт ведьмак: мольбы, пропитанных мольбой слов. Но она не станет выпрашивать осторожностей и ласки.       Чаровница откинулась на подушки, расслабляясь; боль почти сразу сменилась мучительным наслаждением.       Девичьи стоны тонули в грубых поцелуях, которыми ведьмак одаривал волшебницу. Она вцепилась тонкими пальчиками в чёрные волосы, ещё сильнее прижимая к себе мужчину, словно требуя от него больше, чем он давал ей сейчас.       Волна эманаций прошлась по хрупкому телу. Аделаида изогнулась, раскрываясь больше, пуская мужчину глубже…       — Ещё! — она ударила ведьмака по бедру. — Ещё…       Он зарычал, выходя из девы; на миг замер, наслаждаясь видом: взмокшая, измученная, раскрытая, она, тяжело дыша и призывно извиваясь, лежала пред ним, особенно прекрасная в своей наготе. Проклятая чужеземная чародейка!       Эскель грубо притянул её к себе, всмотрелся в затуманенные глаза и одарил деву жадным поцелуем — жадным настолько, что чаровница ощутила привкус собственной крови во рту, — и бросил лицом на подушки. Аделаида удивлённо пискнула, когда мужчина ощутимо шлёпнул её по ягодицам — как развратную портовую девку, — и как развратную портовую девку заставил уткнуться лицом в смятые простыни, а бёдра поднять кверху.       Она запротестовала.       — Нет…       — Ты сама желала ещё.       Он вошёл в неё резко, заставив вскрикнуть, обхватил тонкую талию руками и начал двигаться — грубо и размашисто. Влажные звуки прикосновения тел, приглушённые стоны и тяжёлое дыхание вновь наполнили собой комнату; старая кровать более не скрипела, она протяжно выла под напором страсти двух любовников.       Эскель за плечи притянул Аделаиду к себе и крепко обнял её. Спиной ощутив жар разгорячённого сильного тела, чаровница судорожно вздохнула — эманации тонкими иголками вцепились в неё, — а когда мозолистые ладони мягко сжали её упругую грудь, она запрокинула голову, открывая ласкам чувствительную шею.       Мужчина аккуратно взял девушку за горло, легко сжимая его, вторая рука скользнула меж ног. Крик вырвался из девичьей груди, когда пальцы нежно коснулись болезненно чувствительного клитора:       — Эскéль! — Наслаждение было сильным и головокружительным: дева изогнулась дугой, беспрестанно шепча ведьмачье имя на заморский манер, глаза наполнились слезами удовольствия, а тело сделалось совсем безвольным.       Мужчина едва заметно улыбнулся: наверняка их слышал весь постоялый двор, наверняка поутру хозяин ночлега позволит себе бросить тройку гнилых упрёков в их сторону, и наверняка сидя за столом они будут ловить на себе разномастные — от любопытных до брезгливых — взгляды. Но это всё будет завтра. Сейчас была важна лишь чужеземная волшебница, что извивалась от его незатейливых ласк, что в порыве поистине животной страсти кричала его имя, что теперь не была похожа на ту застенчивую немногословную деву, с которой он познакомился несколько седмиц назад…       Впервые за долгое время ведьмак чувствовал себя желанным, принятым.       — Эскель! Я сейчас…       Он навалился на неё всем весом, вжимая в измявшиеся одеяла. Старая кровать, истошно завывая, билась изголовьем о стену; юная дева, не в силах больше сдерживать крики, вцепилась зубами в ткань простыни, заглушая голос страсти; зато доселе молчаливый ведьмак тяжело дышал и негромко стонал…       Эскель начал двигаться по-звериному дико: движения сделались резкими и глубокими, с каждым мгновением всё быстрее приближая заветный миг полного обладания… Дева ощутила, как сильные руки стали крепче сжимать её тщедушное тело, притягивая к себе настолько близко, насколько это было возможно. Чаровница больше не кричала от удовольствия — она протяжно выла, более не зная, как выразить наслаждение.       Её тело забилось в судорогах, когда горячая, ещё более сильная волна оргазма накрыла её с головой, лишая мыслей и сил. Она уткнулась носом в пропахшие сыростью подушки и молчаливо позволила ведьмаку делать с её измученным телом, что ему пожелается.       Пара сильных глубоких толчков, и девушка почувствовала внутри себя приятное разливающееся тепло, а до её чуткого слуха донёсся удовлетворённый мужской стон…       Эскель ласково поцеловал Аделаиду в шею и откинулся на одеяла, увлекая чаровницу за собой. Она лежала спиной к ведьмаку, не в силах повернуться к нему лицом — по измученному телу всё ещё бродила дрожь наслаждения, а низ живота и лоно стягивало лёгкой болью.       Комната погрузилась в почти полную тишину: потрескивающие фитили лампы и нескольких свечей, вечерний дождь, беспрестанно стучащий в накрепко закрытые ставни, да успокоившееся девичье дыхание — лишь они нарушали царящий покой.       Ведьмак осторожно обнял полусонную деву и ближе притянул её к себе, накрывая их обоих одеялом; она потёрлась бёдрами о мужчину, словно кошка, и удобнее улеглась подле него. Эскель одаривал чаровницу мягкими, необычайно нежными поцелуями, будто извинялся за проявленную грубость; плечи, шея, лик — всё, до чего мог дотянуться; мозолистые руки успокаивающе ласкали подрагивающее от полученного удовольствия тело, а с губ меж поцелуями слетали милые глупые слова.       Аделаида посмотрела на ведьмака: взгляд её был усталый, не такой, как у измученных бытом или тягостями жизни баб, а такой, какой бывает, по обычаю, после особенно долгой увлекательной прогулки или после ночи с умелым любовником — с искорками счастья.       Эскель улыбнулся одними лишь глазами и склонился к деве, чтобы оставить на припухших губах особенно нежный и особенно долгий поцелуй — кто знает, дозволит она снова прикоснуться к себе, позволит себе ли вновь так забыться, примет ли опять в свои объятия…       Уставшая и разморённая жаром мужского тела чаровница вскоре уснула.       За окном по-прежнему шёл дождь. Тяжёлые капли барабанили по черепичным листам крыши, создавая сплошной, немного гулкий, успокаивающий и уютный шум, из которого время от времени различались удары тяжёлых капель о жестяной дождевой паз, и мерное журчание воды падающей из паза в бочку.       Это был первый раз, когда ведьмак слушал мелодию дождя с упоением…

･❆･ﾟ･❆･ﾟﾟ･❆･ﾟ･❆･ﾟﾟ･❆･ﾟ･❆･