Змеиное сердце.

      Любое живое существо, пережив столь тяжкие события, как унизительное рабство, никогда не сможет до конца поверить в свою свободу. И пусть даже оковы навсегда сняты с моих конечностей, я, Пак Чимин, буду видеть их снова и снова, стоит только оголить кисти рук. Чонгук относится ко мне так, будто я такой же господин и всегда им был. Таро, потеряв дражайшего отца в битве со змеями, решил отправиться на какое-то время в странствие посмотреть мир и, наверное, растерять своё нынешнее самурайское мировоззрение навсегда, но я задумывался: «не значило ли это, что он собрался растерять себя?» Как только он вернётся в Японию, то всенепременно сыграет свадьбу с Хаттори Джин. Как бы странно это ни звучало, у обоих вспыхнули иные чувства буквально за один вечер душевных разговоров, и недостатки друг друга неожиданно стали «изюминками». После смерти господина Акихиро поместье будто опустело. Нет, не потому, что этот человек заполнял собой пространство, передвигаясь по комнатам и коридорам, а потому, что все обитатели дома перестали суетиться, скрупулёзно и молниеносно выполнять приказы, поручения, а также бояться ошибок. Теперь, если кто-то разбивал чайный сервиз или ломал что-то старое, можно было услышать радостный, подбадривающий, заразительный смех. Всё будто бы говорило о кончившейся тирании. Блеском свободы можно было наслаждаться в каждом углу, но почему-то хотелось меланхолично пить рисовое вино со старым приятелем, обсуждая горькую судьбу, и флегматично танцевать на футоне с любовниками. Чонгук молча скорбил, я чувствовал это каждой чешуйкой, хотя на моё «поделитесь со мной печалью, молодой господин» всегда отвечал: — Я всерьёз не понимаю, о чём ты, он ведь был стариком, старым положено умирать. Хорошо, что ушёл самый «мудрый» из нас, верно? Это мог быть ты, Чимин-и, — на выходе Гуки-сан улыбался, устало прикрывал ладонью половину лица и погружался в раздумья. Дни летели или для кого-то ползли юркой ящеркой. Томимый бессонницей, я тренировал свою силу: прогресс был, но не такой бурный, о каком мечталось мне. Если мне надоедала людская суета, я тут же превращался в чёрную, как смоль, змею, растягивался на крыше поместья под лунным светом и отдыхал. А иногда, признаю, проскальзывал в хозяйские покои с самыми грешными намерениями, какие можно только представить. Примерно раз в неделю тётушка Юки, желая внимания, горячо просила меня посодействовать ей в поимке мелких грызунов, что завелись в сарае с пропитанием. И я, конечно же, ловил каждую потенциально опасную зверушку за считанные секунды. Рацион пресмыкающихся я по-прежнему не жаловал, поэтому почти вся добыча доставалась нашему коту Хару, уже славно обжившему здесь каждый уголок. Он изрядно потолстел. Я очень ругал себя за его полноту, но не мог не угощать вкусностями.       Молодой господин совсем захворал. Нет, здоровьем он по-прежнему благоухал, словно младое дерево сакуры, но духом грешно пал, затосковал от чего-то и уныло лежал на футоне целыми днями, только впуская и выпуская Хару из своих покоев. Ничего тревожного не происходило для Чона, что давало ему смысл существования: погони Таро за младшим словно никогда не существовало, отец более не диктовал Чонгуку жизненные приоритеты, никто не попадал в неприятности, а докучливый тесть и вовсе забыл о фиктивных узах брака ради прибыли и смиренно ждал настоящего зятя для ненаглядной дочери. Мы подумали, что Гуки растормошит приезд всех обитателей поместья Ивасаки, но, даже и не подумав выйти поприветствовать никого, Чон уныло хмыкнул в ответ на слова Шинджи о том, что внизу ждут гости, закрыл дверь перед лицом помощника и затих в недрах комнаты. Застолье началось без виновника званого ужина, но никто не унывал и не думал нагромождать столь приятный вечер душевными проблемами. Каждый гость занял место за столом, умостившись на новые шёлковые подушки золотистого оттенка. Коичи сидел отлично от всех – по-турецки, как всегда любил, а одно из его колен слегка ложилось на мою ногу, поскольку я сидел справа от бывшего хозяина и так близко, насколько это представлялось возможным: Ивасаки сам притянул меня к себе, помешав Фумико занять место рядом; та, смерив мужчину затяжным взглядом, пересела к Томико. Первым поданным блюдом был соус Якисоба с сушёными водорослями. Он отменно пах, ведь за готовку отвечала хоть и молодая, но опытная семья, состоящая из молодых мужа и жены, пока бездетных, но очень жизнелюбивых. Я медленно жевал лапшу, наблюдая за всеми. Томи, энергично задевая хозяина борделя взмахами рук, флиртовала с Шинджи, сидящим напротив. Сегодня сестрица То была с другой причёской, а не «рожками», что оказалось удивительным даже для неё самой. — Просто захотелось чего-то новенького, да и постоянный посетитель подарил красивую диадему, которая подошла под персиковое кимоно, — пояснила она всем, кокетливо накручивая выпущенную из пучка прядь карамельных волос, когда я громко задал вопрос про смену образа и все устремили внимание на любвеобильную девушку. Фуми, смотря исключительно в свою тарелку, спокойно ела сырую рыбу с соевым соусом, предпочитая не поддерживать диалогов. Наверное, такая компания, где нет Чонгука, вовсе не устраивала брюнетку, но приходилось присутствовать по просьбе Ивасаки. Юки-сан молча пила бульон и слабо улыбалась. Казалось, что большего для счастья этой старушке не нужно. Мне становилось спокойней, когда я смотрел на эту бабушку. Шинджи взволнованно рассказывал Томико о первом приезде в поместье покойного господина Акихиро. — Выпьем же за покойного старика! — воскликнул господин Коичи, подняв вверх руку с пиалой для саке, а потом плавно поднёс сосуд к губам и спокойно испил пойло, как ключевую воду, словно оно вообще не жгло пищевод. Все последовали его примеру и продолжили болтать каждый о своём. — Чёртов старик не любил меня, — грустно ухмыльнулся шатен, наливая саке в свою посуду. Я повернулся к нему, показывая всем видом, что хочу знать, почему Акихиро не любил моего бывшего хозяина. — Я ведь был распутным мальчишкой, а Чонгук, дружа со мной, портил репутацию семьи Акихиро. Чон ночью убегал из поместья повидаться со мной, а утром его уже ждал Таро с плетью для наказаний. И почему Куки тоскует по этому тирану? — жалобно вопросил молодой мужчина, пьяными глазами глядя прямо в мою змеиную душу. Я поджал губы, не найдя ответ на поставленный вопрос, но вместо этого предложил Коичи подняться в гостевую комнату, отдохнуть и немного отрезветь. Тот наотрез отказался. Пожав плечами, я взял палочками красный имбирь, отправил его в рот и заел лапшой. — Чимин-и, сходи за саке, — попросил Коичи, наваливаясь на меня боком. — Как прикажете, хённим, — ответил я с набитым ртом и поспешил встать, придерживая мужчину, чтобы не упал, потеряв опору в лице меня. За столом стало меньше людей: тётушка Юки отправилась спать, а Шинджи и Томико вышли, как сказала сестра То, покурить, хотя Шин отродясь не курил и не переносил дыма. Господин потянулся на противоположный край стола за жареным мясом и влез рукавом своего красного кимоно в бульон. Да, на Коичи было то ярко-красное кимоно, расшитое золотыми нитями, которое было на нём в день нашего знакомства. — Господин, Ваше кимоно… — поторопился предупредить его я, но было слегка поздно. Шатен одёрнул руку, расплескав суп по всему столу и, ругаясь на себя, пытался выжать мокрый рукав над тарелкой. — Какой же я… — …самый лучший, — перебил я господина Ивасаки, сосредоточенно вытирая стол первой попавшейся тканью, а последний благодарно посмотрел на меня, прикусив нижнюю губу. — Нам стоит пойти в ванную комнату и застирать кимоно, — я подхватил хёна под локоть, слегка потянув на себя. — Ты прав, малыш, я очень дорожу этим кимоно, — затараторил он, поспешно встал, и мы отправились чистить вещь.