Тысяча и одна ночь

      — Л-лань Чжань?!       Вэй Усянь изумленно, широко открыв глаза, неверяще смотрит на Лань Ванцзи, схватившего другую сторону лезвия, что почти пронзило грудь лжеца, голыми руками, по которым потекла его голубая кровь.       — Почему ты.... — начинает он, но одна мысль перебивает другую, когда Вэй Ин понимает, чья кровь окрашивает простыни, — Твоя рука! Зачем ты это...черт!       Вэй Ин мечется, старается остановить кровь, перевязывая тряпицами руку, и спешит позвать кого-нибудь, но ему этого не удается. Вэй Усяня рывком возвращают на место, на что тот жмурится, ожидая удара, но этого не происходит. Единственное, что он ощущает — это болезненное покалывание и теплый мокрый язык, что вылизывает предсмертное послание на его коже. Вэй Ин открывает глаза и видит, как его запястье выцеловывают губы императора, как тот трётся о его ладонь. Вэй Ин смотрит не моргая, боясь, что все это иллюзия, что это предсмертные галлюцинации.       — Ваше Величество, что вы делаете? — губы Вэй Ина расплываются в нервной печальной улыбке, и он пытается вырвать руку, на что оказывается в плену объятий, из которых ему больше никогда не удастся выбраться.       Поцелуй медленный, безумно нежный, губы императора осторожно сжимают чужие, но такие любимые. Вэй Ин замешкался, не смог ответить. Лань Ванцзи не мог этого не заметить и отстранился. У Вэй Усяня сердце замерло от вида императора: его глаза, эти два солнца были так печальны, волосы растрёпаны, а губы дрожали, будто бы грозный Ханьгуан-Цзюнь сейчас расплачется, словно дитя. Вэй Ин не мог этого вынести, просто не мог не поддаться вперёд, вовлекая эти бледные искусанные губы в новый, на этот раз взаимный, поцелуй.       Через некоторое время, когда оба наконец полностью проснулись и оторвались друг от друга, смущённый Вэй Ин не нашел ничего лучше, чем наконец поздороваться: Доброе утро, император.       — Очень доброе утро получилось, конечно, — ответили ему.