Вторая после Андрасте

Приступ Жозефина застает случайно. Вечернее солнце золотит шпили; по земле невесомым одеялом стелются сизые сумерки, в которых постепенно утопает внутренний двор вместе с фигурами людей и очертаниями предметов. Вскоре трактирщик зажжет лампу у входа в «Приют Вестника», на стенах застучат латными сапогами ночные дежурные – кое-где вдоль парапетов уже тянутся искрящиеся языки их факелов. Леди Монтилье с жадностью вдыхает прохладный воздух, прежде чем вновь впорхнуть в душную залу. Торжественное безмолвие гор вмиг сменяется гомоном. Жозефина кивает на приветственный взмах бокалом от месье де Шатро, обменивается многозначительными взглядами с Варриком, вежливо уклоняется от спора с какой-то сестрой Церкви (помилуйте, она устала объяснять каждому встречному церковнику, почему Кассандра с Лелианой не спешат примерять регалии Верховной Жрицы). Найдутся дела поважнее: не сегодня завтра солдаты выдвинутся в Изумрудные Могилы, значит необходимо в очередной раз заглянуть в списки продовольствия, свериться с маршрутами снабжения, расчерченными на карте разведчиками Тайного Канцлера, перечитать ответы местной знати на запросы («Прекрати волноваться, Жози! Они не откажут нам в помощи хотя бы из желания покрасоваться перед Инквизитором своими особняками!»). Возражений нет – согласятся, но сытые хищники за спиной всяко лучше запуганных кнутами. Потому на подарки – или обещания их после совместного достижения целей, запланированных Инквизицией в регионе –Жозефина не скупится. Если командир Каллен считает первостепенной задачей вырезать красных храмовников и бандитов, право его. А уж она позаботится, чтобы бойцы спали на одеялах вместо голой земли и ели хлеб с вяленым мясом – не сомнительного свойства грибы в ладонь обхватом. Позади нее послушница с настойчивостью дикой кошки «набрасывается» на новую жертву. Посол оглядывается украдкой, успевая заметить судорожно дернувшийся кадык Инквизитора. Церковь Тревельян недолюбливает агрессивнее политики. В причинах не разобраться – он сам затрудняется с обозначением основной. Раздражает – и все тут, понимайте как угодно. От нападок мужчина отмахивается дежурными фразами. Маленькая победа Жозефины: нравоучительная беседа о сдерживании темперамента в присутствии высокопоставленных гостей даром не прошла; колкости не вплетаются в промежутки между предложениями, зато – она готова поспорить на последний корабль семьи Монтилье – его выражение недвусмысленно намекает на приближающийся пик терпения. Впрочем, вмешиваться она не торопится. Во-первых, Инквизитор благородства не оценит. Не подросток – от неугодной компании без посторонних избавиться сумеет. Во-вторых, что выступает более сдерживающим фактором, полемику она не затушит. Скорее, чиркнет кресалом по камню упорности послушницы. В голосе Инквизитора сквозь раздражение пробиваются отзвуки усталости. Пары часов не минуло, как отряд вернулся из Крествуда и засел в таверне – разгонять паршивое настроение, по версии Варрика, и оттягивать мороку с отчетами, по утверждению Блэкволла. Так или иначе, на отдых это походило смутно, вдобавок грозило закончится неслабым похмельем – пришлось расходиться после третьей кружки во благо наметившейся работы. О произошедшем девушка знает вкратце: для подробностей Лелиана была не расположена. Мысли Соловья, очевидно, летали за сотни миль от Скайхолда, где странствовал по незнакомым землям Махариэль – тоже Серый Страж, тоже способный слышать непонятный Зов. Переживания подруги подкрепил отправленный Тревельяном ворон с приказом немедленно высылать из Грифоновых Крыльев разведчиков до Ритуальной Башни, следом – сообщение об уничтожении лагеря Инквизиции под Крествудом. Кто бы подумал, что бал в Харамширале окажется тихой прогулкой в сравнении с исчезновением Стражей! Жозефина заправляет за ухо прядь и перед входом в кабинет оборачивается на спорящих. В конечном итоге мужчина не удержится от грубого прерывания тирады сестры Церкви: на фоне переполоха с древним Орденом борцов с порождениями тьмы ее претензии выглядят эгоистичным лепетом ребенка. — Сколько я должен повторять? – холодно осведомляется он, на ходу отстегивая крепления посоха. – Посол Монтилье не единожды оповещала Великий Собор касательн… Он замолкает неожиданно, точно получив от призрачного противника удар под дых. Больше по инерции, нежели по собственной воле, мужчина делает шаг и приваливается к высокой спинке стула. На бескровном лице четче обычного выделяются острые линии скул, белеют губы; пальцы, судорожно дрогнув, с остервенением смыкаются на нагрудном ремешке. Все его тело как по щелчку перевоплощается в одеревеневшую фигуру куклы. Перемену послушница, верно, принимает за знак свыше: полубессмысленный галдеж льется на Инквизитора в увеличенном объеме. Тревельян смотрит сквозь нее; в оранжевых из-за освещения полутонах Главного зала на его подбородок странным образом попадают зеленоватые блики. Не до конца осознавая природу этого явления, Жозефина спешит вытащить мужчину с поля красноречивого сражения. От противоположного стола на выручку выдвигается Варрик – на неладное чутье у него развито до предела. — Позвольте напомнить, милорд: командир Каллен жаждет ознакомиться с отчетом о вашем путешествии, – сообщает девушка под скрип пера по пергаменту. — Да-а-а, дружище, стоило выбираться из лап дракона ради бумажной волокиты! – с сочувствием тянет мастер Тетрас. Актер из него безупречный – на озабоченность состоянием друга намекает всего-то тонкая морщинка над переносицей. – Не согласитесь выпить со мной вина, сестра? Раньше полудня Его Милости от советников не вырваться. Церковница оказывается беспардонно оттеснена вбок. Тревельян позволяет увести себя без возражений, без шуток – посол гонит нехорошее предчувствие прочь, списывая прострацию мужчины на банальную усталость. В коридор, ведущий к лестнице в покои, они вваливаются кучей из запутавшихся конечностей. В полутьме Жози случайно натыкается на острие посоха – к счастью, недостаточно сильно для дыры в одежде – и, испуганно отшатнувшись, чуть ли не впечатывает согнувшегося в три погибели Инквизитора в балюстраду. — Вашужмать, – шипит тот и опирается на перила. – Кто… кто придумал поселить меня у демона на рогах? — Вы пожелали жить обособленно, – услужливо напоминает леди Монтилье, щелкая оставшейся застежкой. Запястье немеет от удара навершием. — Не взваливай всю вину на меня! – ворчит он с зажатым в зубах отворотом перчатки. – Поверни ключ, Жози, я не поднимусь. Она выполняет поручение в расползающемся зеленом сиянии. От страха сводит челюсть. Метка… беспокоит его? Болит? Не он ли убеждал Кассандру в обратном? Брешь исчезла – почему же он до сих пор вынужден корчиться в муках?! Тревельян швыряет наруч на ступеньку – сталь со скрежетом прокатывается по булыжникам. Закатывает пропитавшийся рукав – и со смешком – истерическим, не иначе – сплевывает под ноги. На Жозефину накатывает дурнота, но в растерянности она не способна отвернуться от растрескавшейся кожи на предплечье. Ладони не видно, взбухшие вены гонят по организму изумрудную отраву. На брюки и пол из ранок что-то капает – исходя из увиденного, кровь не похожа на худший вариант. Лучше бы он истекал кровью – не какой-нибудь сверхъестественной дрянью из Тени. — Инквизитор. Она опускается перед ним на колени с лиричностью, достойной увековечивания в андрастианской статуе. На Создателя он не походит: в отличие от эфемерных божеств этот мужчина – идея материальная. И за знаменем, развевающимся над его головой, стоят не фанатики – простые люди, эльфы, гномы с горящими верой в его свершения сердцами. О его похождениях слагают веселые кабацкие песни, от которых Преподобных матерей бросило бы в жар: «Богохульство! Еретики! Бесстыдники!». Молятся тоже не ему – за него. Молится и Жозефина, в полубеспамятстве отирая со лба Тревельяна пот. — Инквизитор. От вспышки, сопровождаемой электрическим потрескиванием, наворачиваются слезы. Мужчина вскрикивает, прижимает ко рту кулак. Протяжный стон гаснет в натужно вздымающейся груди. — Инквизитор, – с напором повторяет она. Замутненные агонией зрачки Тревельяна скользят по изломанной в судороге руке. – Не смейте умирать. Не смейте. — Мучительно, – говорит он едва разборчивым шепотом. – Но, увы, не смертельно. Посол приглаживает взмыленные волосы, скрутившиеся от влаги в аккуратные спиральки, и, поражаясь пришедшей на ум дерзости, целует его в уголок напряженных губ. — Ты боишься меня, Жозефина? Вопрос застает ее врасплох. От него не сбежать под прикрытием срочности – через запертую дверь духом не просочиться. — Вовсе нет. С чего Вы взяли, милорд? Он бесцеремонно тянет ее в скомканные из-за ран объятия. От смущения леди Монтилье готова провалиться под землю и все ж таки с кротостью подчиняется его воле. — Боишься, – ласково констатирует Тревельян, утыкаясь носом в макушку девушки. — Не Вас, – протестует та и будто в подтверждение льнет к нему ближе. — Не меня, – эхом отзывается он. Содрогается: приступ отпускает до безумия медленно, заставляя дыхание сбиваться снова и снова. «Мучительно», – шелестит в сознании отголосок под издевательские переливы Тени. Язвительная молва напрасно приравнивает ее к Пророчице Андрасте: за толику божественности она продала бы душу. Эльфийским ли богам, демонам – плевать, если это означает спасение для одного-единственного человека. Жозефине, в отличие от Невесты Создателя, позволен эгоизм.