Дотронуться сердцем

— И давно он так? — граф смотрел с брезгливой гримасой на лице. Сергею очень хотелось выставить Норинского за дверь, но — как всегда — приходилось сдерживаться. — С той поры, как расформировали полк. Согласитесь, неприятно молодому офицеру, служившему в самом сердце Петербурга, вдруг оказаться отправленным в отдаленные губернии. За пустяки к тому же. — Солдатский бунт — пустяки по-вашему, господин офицер? — граф в который раз поморщился, наблюдая за пьяными танцами Бестужева-Рюмина. — Уж точно не причина для высылки. Норинский громко фыркнул и, подобрав шляпу, поднялся со стула. Сергей с облегчением сунул графу его плащ и с любезной улыбкой провел к дверям. Давно пора, засиделся гость. — Государю Императору все ж таки виднее. Открытая карета, качаясь из стороны в сторону, повезла графа по неухоженным деревенским дорогам прочь от дома, в котором квартировал Сергей Иванович Муравьев-Апостол. Он постоял у ворот, смотря в темное небо. Возвращаться не хотелось. Там, в избе, в который раз Бестужев пьянствует вместе с местными полковниками, потерявшими от скуки и отдаления высшего командования офицерскую честь. Бестужев кто? Вчерашний юнкер, мальчишка, привыкший к золоту и чистоте столицы, к нетрудной службе среди старших товарищей, готовых подсказать и помочь. И вдруг этот бунт, и расформирование, и перевод в Харьковский полк — свалилось на молодого офицера, придавило, и он гуляет, забываясь в вине. Сережа молчит. Из дома не гонит, на утро отпаивает травяной настойкой и не спорит, когда Миша снова и снова начинает обвинять его, Сергея, в ненужном геройстве, которое подвело их всех. Из Харькова за Мишей приезжает Пестель, на Сергея смотрит сурово, лишнего слова не скажет, сажает похмельного Бестужева в бричку, и укатывают, не прощаясь. Так и служат теперь: Сергей в Вознесенске, Пестель с Бестужевым в Харькове и других разнесло по разным губерниям. *** Сергей ищет повод поехать в Харьков, но поручения начальства всё мимо, всё здесь, по месту, и нет никакой видимой причины отлучаться. Несложно догадаться, что без сергеева надзора да еще под руководством безрассудного Пестеля Миша совсем теряет сознательность. Самый молодой из них, слабый еще и духом, и характером — но парень хороший, сообразительный, потому Сергею так хочется не позволить товарищу опуститься в хулиганство и пьяный дебош. От скуки здесь не помрешь, как думалось. По службе дел добавилось, в рабочее время скучать некогда, а вечерами бывают званые ужины, даже балы — Сергею удалось завести знакомства в здешнем обществе. Не петербуржские салоны, конечно, но все-таки дворяне, образованные люди. Как это часто в последнее время бывало, субботним вечером Сергей сыграл с офицерами в карты, наслушался местных анекдотов и отправился к своему дому пешком через город — очень уж приятны осенние украинские ночи. Тихо на улицах, где-то скулит пес, загулявший мужик плетется посреди грязной дороги. Сергей шел медленно, думал о своем, рассеянно посматривая по сторонам. Чуть впереди, справа, одна за другой поворачивали в чей-то двор повозки, груженные чемоданами и свертками. Сергей подошел ближе, выглянул из-за ограды — у крыльца большого, богатого дома остановилась карета. Дворовые люди уже окружили ее, со всех сторон тащили в дом привезенное добро, а хозяин — офицер лет шестидесяти в генеральском мундире — стоял на ступеньках крыльца и протягивал руку барышне, выходившей из кареты. Дворовые покрикивали друг на друга, пыхтели лошади, по-французски приветствовал гостей генерал. Безусловно, Сергей узнал приехавших. Белокурые кудряшки растрепаны от долгой дороги, запылился подол платья. Анна Бельская подала дядюшке руку и, устало сутулясь, поднялась в дом. Неутомимая княгиня-матушка осталась распорядиться о вещах. Сергей так и не показался из-за ограды, стараясь остаться незамеченным, развернулся и перешел на другую сторону улицы. *** Вознесенск мал, тесен, и носители знатных фамилий не могут оставаться в тени в провинциальном городке. Дни становились все прохладнее. Небольшое общество в составе полковника Малиновского с женой, нескольких офицеров Черниговского полка и дам отправилось на конную прогулку. Княгиня Бельская с дочерью была тут же. На этот раз кудри убраны в высокую прическу, а на щеках играет румянец от резвого галопа. Анна любит конные прогулки, не боится носиться на своей гнедой кобыле по неровным дорогам. Вдвоем они ускакали далеко вперед. Княгиня кричала что-то вслед, но только для вида — она доверяла Муравьеву дочь, была уверена, что вот-вот придет пора устраивать свадьбу. Что в Петербурге, что здесь — все знали или по крайней мере предполагали между Бельской-младшей и Муравьевым-Апостолом связь интимного характера, смотрели на них снисходительно, как смотрят на шкодливую молодость, считали их брак делом уже решенным. За перелеском открылись желтеющие поля, солнце слепило глаза. Анна заметила, что Сергей придержал коня, и, улыбаясь, вернулась к нему. — Вы невеселы сегодня. Не рады видеть меня? Впереди блестела гладь небольшого озера, оттуда слышались крики еще не улетевших птиц. Ветер приятно холодил шею. Сергей ответил не сразу. — Что-что? — Я зря приехала, — ей приходилось крепко натягивать поводья, чтобы лошадь не крутилась на месте. — Разве вы ехали ко мне, а не к дяде? — К дяде. — А тут я, — Сергей улыбнулся ей, но девушка пыталась унять возбужденную кобылу, сердито бормоча что-то под нос. — Дайте, я помогу. Он нагнулся, рванул чужие поводья в сторону и вниз, заставляя лошадь смиренно и шумно сопеть. — Что же вы, обиделись? Я совсем не хотел. И очень рад вам, поверьте. Поедем, посмотрим, что за озеро. Сергею не было дела до того, что о них думают. Он твердо знал, что не делал ничего предосудительного и в мыслях не имел. Он не умел читать между строк, потому с Бельской иногда было сложно. Неискушенный, простодушный, он и сам не осознавал, чего от него ждут. Если бы кто сказал: Сергей, хватит девку мучать, веди под венец! Что бы ответил Сергей? Он бы растерялся, нахмурился и попросил разъяснить подробней — какую это девку и чем он мучает. — Ну, расскажите же, как вам тут живется, чем занимаетесь. Не тоскуете по столице? Сергей спрыгнул сам и помог княжне. Они отпустили лошадей — те зашли в воду по самые колени и принялись пить, плямкая языками. — Знаете, некогда скучать. Всегда есть, чем заняться... Под тихий плеск воды вдруг вспомнился холодный ноябрьский день в гостях у известного на весь Петербург адмирала. То было два года назад. Известной компанией — Муравьев, Анненский, Пестель, Бестужев — собрали приехавших в гости барышень и побрели по адмиральскому поместью, оставив старшее поколение чинно беседовать и попивать чай. Смеялись, шутили, кто во что горазд, одурманенные шампанским и девичьими улыбками, громко разглагольствовали на модные темы — Наполеон, республика, "женский вопрос". В глубине облетевшего, готового зимовать сада нашли прудик с серыми декоративными глыбами посередине. Все застыло, вода покрылась тоненькой корочкой — не лед даже, а так, стеклышко. Одна из барышень — та, что особенно приглянулась Анненскому, — держала под мышкой малюсенькую собачку, таращившую круглые глазенки, дрожащую всем своим тощим тельцем. То ли шутка была настолько удачной, то ли мадемуазель перебрала с шампанским — псинка упала из рук прямо в пруд. Лед треснул и собачка провалилась, конвульсиями ломая замерзшую корочку вокруг себя. Хозяйка взвизгнула, кто-то запричитал на французском, раздался мужской смех. Муравьев оглянулся, пытаясь понять, что произошло. Как всегда, в задумчивости он отошел по берегу дальше остальных, не очень старался участвовать в развязных разговорах. Услышав крики, он подошел ближе, встал рядом с Бестужевым, странно и неотрывно наблюдавшим за мечущейся в истерике хозяйкой собачки. Михаил вдруг скинул офицерскую шинель, судорожно выпутался из рукавов мундира и — никто не успел ни крикнуть, ни одернуть — прыгнул в воду. Прудик оказался глубоким, Михаилу по самую грудь, а дно, видно, неровное — он оступился, ушел под воду с головой. На берегу замолчали. Собачка кашляла, брыкалась и дрожала в руках Бестужева, который медленно поднялся на берег, сунул хозяйке псинку и коротко учтиво кивнул. — Герой! Спаситель братьев наших меньших! — Анненский язвительно усмехался, глядя на дрожащего Бестужева. Все общество сердечно поблагодарило спасителя и, охая и ахая, побежало в дом отогревать животное. Муравьев набросил на Михаила сначала его шинель, потом свою, провел руками по волосам, смахивая капли воды. — В дом, к печке. Бегом. Закутали в колючую шерстяную шаль, ноги сунули в валенки, посадили к самому огню — отогрелся, перестал зубами чечетку отбивать. Выглядывал из пухового одеяла и улыбался. — Ну ты и дурак. Она даже merci не выдавила. Миша оглядел долгим непонятным взглядом. Потом отвернулся. — Простите, я снова не расслышал. Что вы сказали? — Вы так рассеяны. Что вас тревожит? Ах, если бы только Сергей заглянул ей в глаза в эту минуту — сколько отчаянной надежды было в них! — Я и сам не пойму. Кошки скребутся... впрочем, ничего страшного. Дайте-ка, я вам поправлю, — он снял перчатку и попытался заправить выбившийся локон, старательно хмуря брови. Анна замерла, невольно подставила открытую шею, вся сжалась в сладком ожидании. — Ну вот, только хуже сделал. Спрячьте сами. Муравьев поставил ладонь козырьком и оглядел озеро. Позади показались остальные члены прогулочной экспедиции — княгиня звала их ближе. Сергей не успел обернуться, не заметил, как Анна без помощи запрыгнула в седло и помчалась к матушке. Ужинали у генерала. Его приглашение было так внезапно, что никто не успел придумать причину для отказа. В ожидании дам, разбежавшихся сменить платья, офицеры собрались в гостиной. Сергей почти не участвовал в разговоре. Пользуясь общей оживленностью, генерал отозвал Муравьева в сторону. — Простите, что отвлекаю своими просьбами, господин подполковник. Мне рекомендовали вас как ответственного офицера, потому имею к вам поручение. Вот эту бумагу, — он протянул Сергею небольшой сверток. — необходимо доставить в штаб генералу Матвееву. Это в Харькове, адрес знаете? — Знаю, сам бывал неоднократно. — Вот и хорошо. Сообщение не срочное, но не затягивайте. Закончите здесь самое неотложное и отправляйтесь. Я дам вам и лошадей, и экипаж, поедете с комфортом, все-таки не ближний свет. — Сделаю, генерал. До нынешнего вторника освобожусь и поеду. *** До вторника не освободился. Только к вечеру четверга удалось разобраться с бумажной волокитой, обрушившейся со всех сторон. Тронулся в пятницу, с рассветом. Девять часов в пути на перекладных по размытым дорогам — не шутка. Ветер то дул в лицо, заставляя дышать полной грудью и улыбаться, то толкал лошадей сбоку, отчего те смахивали с глаз неостриженные челки. В одиннадцатом часу добрался до Харькова, благо, офицерскому чину шустро подыскали дом, принимавший квартирантов. Все южные города похожи друг на друга беспорядками на дорогах, пьяными разгульными казаками в кабаках, голоногими мальчишками, перемазанными смолой или глиной. Солнце уже село, но небо пока не спешит темнеть — ждет появления лунного серпа. Совсем не по-осеннему. Сергею тревожно, и лечь бы ему спать, чтобы с утра пораньше выполнить генеральское поручение да и возвращаться в свой полк. Но это не та тревога, которую лечат теплым молоком с медом и крепким сном. Здесь, помимо тревоги, еще медленно бурлящее стремление увидеть собственными глазами, пусть даже и самое худшее, а все-таки убедиться самому, неизменно быть рядом. Белый особняк с кое-где посеревшей штукатуркой — бывшее училище, нынче — то ли штаб, то ли офицерские квартиры. А то и все разом. В сидевшем у сарая мужике Сергей узнал дядьку Игнатова — одного из полковых ротмистров. — Федор, здравствуй. У себя? — Господь милостивый! Сергей Иванович, вот божье благословение! — старик бросил свое занятие и подбежал к Муравьеву. Пока говорил, он несколько раз перекрестился. — Ой, что делают, Сергей Иванович, что делают, вы ведь не чужой человек, совсем родня, вы уж успокойте безумцев, уразумите. На вас, батюшка, надежда одна, никого не слушают, всякий день бедокурят, управу на них нет. Сергей улыбнулся самым уголком губ. Это хорошо. То самое, что "безумцы бедокурят", — это и хорошо, потому что Федор Пестеля мальчишкой на спине возил, учил ходить, лопотать, сказки рассказывал, и если б что действительно страшное делалось, старик тревогу по всей Малороссии поднял. — Где ж они сейчас? — Париться пошли, Сергей Иванович, вот здесь, на задворках. Из черной трубы тоненько убегал дымок в вечереющее небо. Из бани раздавались крики, в горящих окнах метались тени. Сергей распахнул дверь, и тут же был охвачен душным, мокрым паром. В предбаннике сидел здешний мальчишка, следил за углями. Пришлось снять мундир и сапоги — офицеры парились, будто в последний раз. Остро пахло деревом, березовыми вениками, мужским потом. Как и холодный дорожный ветер, Сергей глубоко вдохнул этот запах, утирая намокшие виски, невольно растягивал губы в широкую улыбку, узнавал лица офицеров, с которыми еще в Петербурге доводилось весело и шумно проводить вечера, а в 1812 — бить француза под Москвой. Шел сюда с желанием хорошенько промыть мозги особо загулявшим, но от той строгости не осталось и следа. Сергея радостно хлопают по плечам, приветствуют, кто-то уговаривает отведать самогон местного приготовления. Как же порой не хватает теплой мужской компании, где каждого знаешь до последней нитки рубахи, с каждым довелось потянуть лямку офицерской службы, понюхать пороху. Это то крепкое братство, которое связывает на всю жизнь, учит, исправляет, дарит цель и стремление к вершине. Бестужев сидит у самой топки, тяжело дышит клубами пара и лениво собирает языком пот из-под усов. Распаренный, влажный, развалился на суконной подстилке, прислонился спиной к пахучим бревнам. Пока добирался к нему через веселых, пьяных офицеров, Сергей рассмотрел его всего — от пальцев на расставленных ногах до прилипшей белесой челки, по-военному ровно подстриженной. Хотел ругать, а теперь и не знает, о чем говорить. С таким Бестужевым и говорить-то не хочется. На такого разве что смотреть. Вот также смотреть, как он сам на Сергея через всю комнату, — туманно, еле двигая ресницами, то ли жадно, то ли равнодушно. Муравьев присел к нему и ощутил запах мыла и самогона. От влаги волосы на мишином лобке завились в колечки. Он слабо и криво улыбнулся, приподняв руку, мол, ну, здравствуй. Глаза-то открывал с трудом, а о разговорах и речи нет. — Паша здесь? — слабый кивок в сторону другого угла. Банька вроде и небольшая, а народу вместилось столько, что Муравьев еле разглядел Пестеля, яростно стучавшего по бревну в пылу спора. — Добрый вечер, господа. Павел твердо держался на ногах, связно и красиво говорил — по своему обыкновению, и Сергей молча прислонился к стене, расслабившись. Если и беседовать, то при свете дня да на трезвую голову. А сейчас — пусть Паша говорит, его приятно слушать, особенно, когда он увлечен. Кто-то попросил мальчишку в предбаннике добавить пару. Стало жарче, воздух потяжелел, затвердел, тело впитывало запахи порами. Бестужев не подходил, только опустил одну ногу, будто напоказ, и сквозь пар на его светлом, белобрысом теле пятном чернел пах. *** На отсыревшем паркете солнце нарисовало три оконных прямоугольника с крестом посередине. Один из них расположился прямо у сергеевых ног, и тот двигал мыском сапога, то попадая в область света, то выходя из него. Складывалось ощущение, что комнату обставляли одновременно крестьянка-торговка, бывалый солдат и дворянка самых благородных кровей: здесь были и золоченые подсвечники, и по-крестьянски голые деревянные скамьи под окнами, и увешанная разнообразными кинжалами и ружьями стена. Южное общество собралось в неполном составе. Самые крепкие отделались сероватым цветом лица и синяками под глазами, самые слабые валялись по домам в похмелье. Пестель возбужденно вышагивал по комнате, отстукивал каблуками ритм собственной мысли. Он не счел нужным отвечать на колкое, хотя и беззлобное замечание Муравьева, но только и ждал, чтобы кто-нибудь из присутствующих разжег ссору. — Что ж, господа, видимо, в пьяном угаре вам лучше думается о Конституции, — с этими словами Сергей вошел утром в комнату. Долго молчали. Наконец, Иваков вздохнул тяжко и ответил: — В пьяном угаре не думается совсем, и то хорошо, — по его тону было ясно, что этот разговор между ними велся не раз, и начинать его с начала никому не хочется. Сергей улыбнулся. Он уверен, что офицеры знают меру. Кто он такой этим мужчинам, прошедшим войну, чтобы воспитывать? Даже Пестель внушает доверие. Паша хулиган, но не разбойник. Анархист, но боевой офицер. Сергей ясно понял еще у себя в Вознесенске, что им всем придется на время оставить и республику, и Конституцию, притормозить и залечь на дно. Расформирование полка и то, что их разбросали в разные стороны, стало возможностью обдумать каждую деталь с самого начала, найти более рациональные решения, доработать план целиком и по фрагментам. Сергей это понял, но в нем что-то поменялось с приездом на юг. Неожиданно для него самого здесь, в Малороссии, воспряла его душа. Как чумной, он бродит ночами по дорогам, собирает поздние цветы и оставляет на подоконниках домов незнакомых девушек, долго смотрит на купола деревенской церквушки, слышит в себе новый зов, манящий туда, где бывать еще не доводилось, где стерты грани и не нужны правила, где верно то, что приносит удовольствие и сладость истомы. Что это, молодость закипела в нем новой волной? Ритмичный стук каблуков прекратился, Пестель отошел к окну, где Юшневский быстро и озабоченно говорил ему что-то, указывая пальцем в бумагу. Между офицерами завязался рабочий разговор о грядущем императорском смотре, в соседнем помещении копошились люди. Сергей поспешил вслед за выбравшимся на крыльцо Бестужевым. Его организм явно не справлялся с алкоголем, выглядел Миша неважно. За последние недели он сильно исхудал, и было заметно каждое движение туго обтянутых кожей желваков. — Только не учи, Сережа. Без того тошно. Он накинул на плечи плащ и плотнее укутался — ослабленное тело лихорадило. Муравьев прислонился к деревянному столбу крыльца и прикрыл глаза, подставляя лицо слабо греющему солнцу. Почему-то вспомнилось, как мерзли вдвоем в карауле, будучи еще юнкерами, наказанные за какую-то зеленую шалость. Как потом целую ночь жались к печке и друг к другу, не переставая хохотать, и ледяные ночи Петербурга, и строгие преподаватели были нипочем. Бестужев скосил глаза в сторону Сережи, который жмурился на солнце, покачивая ногой. — Чего приехал-то? На нас поглядеть, на наше пьянство? — Нужны вы мне больно. Бестужев язвительно усмехнулся, злясь отчего-то. — За тобой, Миш, приехал. — Я тебе что, принцесса датская? — Спрячь иголки, еж, я по-хорошему. Попросил, кого надо, добыл бумагу о переводе. Хватит тебе тут гулять, будешь частью командовать, — Муравьев подошел ближе, спрятавшись в тень крыльца. Перед глазами неуместно стояли черные волоски ниже пупка и жесткие влажные кудряшки. Сергей отвернулся, убрал руки за спину. — Уж не знаю, как тут, но в Вознесенске общество довольно приятное, в нынешний год много понаехало отставных генералов с дочками. И Бельская тоже, представляешь. Бестужев вскинул подбородок и покривил губы. — Знаешь ли, пока ты нежишься в объятиях милых барышень, — съязвил он. — Мы готовим нападение на Императора и Великого князя на смотре. В обратный путь пришлось тронуться после обеда, поэтому дома оказался уже далеко за полночь. Так вышло, что в штабе Сергею еще по приезде в Харьков сообщили об отмене военного смотра, хотя язвительность Михаила была понятна. Тот отмахнулся, когда Сергей протянул полученную бумагу на перевод. Муравьев все-таки оставил ее, заглянув в дом, где квартировал Бестужев-Рюмин. "Бельская, Бельская.. И зачем ляпнул про нее? Дернул же черт говорить про генеральских дочерей. Теперь, пожалуй, и не приедет. А что, как и правда не приедет?.." *** — Как в Харькове? Спокойно? — Так точно, господин генерал, полный порядок, — пусть Пестель сам разбирается с дисциплиной, с недостачей в полку. Сергей недоуменно посмотрел вслед Анне, покинувшей комнату с его приходом. — Слышали об отмене Высочайшего смотра? Убежден, что вам известны и причины такого решения. Не вздумайте баламутить здешний народ, Муравьев, я вам этого с рук не спущу! — генерал шутил, и было хорошо известно, что он не воспринимал всерьез увлечения и планы молодых офицеров. Однако Сергей все же постарался сменить предмет разговора. — Как здоровье Анны Анатольевны? — Бросьте, Сергей Иванович. Здорова, как лошадь, девчонка молодая. А что нос воротит да хвост распушила, это известная женская манера. Ничего-ничего, вы ей подите ручку поцелуйте, она и растает. Сергей поспешил раскланяться. Слова генерала ясны, но разве и он повелся на светские сплетни? Платье Анны розовело среди деревьев сада, серая шубка распахнута. Она вздрогнула, услышав шаги, а увидев, порывалась снова бежать. — Что с вами? Все бегаете от меня, как ребенок, — он не был зол, нет, скорее, неприятно удивлен странным поведением. — Разве я смел обидеть вас неосторожным словом в прошлую нашу встречу? Извините меня, если так, но объясните, в чем я виноват. Сергей всегда полагал, что Анна достаточно умна, чтобы не обращать на слухи никакого внимания, был убежден, что их связывает крепкая дружба, начавшаяся еще до войны. В Анне Сергей всегда находил не только терпеливого и внимательного слушателя, но и остроумного собеседника. Она не оставалась в стороне, разделяла его взгляды, бывало, в чем-то не соглашалась, подсказывала новые мысли. Муравьев любил и ценил эту дружбу. Если бы вдруг ему сказали, что Анна влюблена в него, он бы громко рассмеялся. — Не молчите же, говорите, я готов загладить вину, — как он боялся подтверждения слухов! Анна отворачивалась, не давала взять себя за руку. — Этого не нужно. Никогда, никогда вы меня не обижали, ни одним словом. Сергей видел, как тонкие пальцы сильно сжали подлокотник резной садовой скамейки. Он присел рядом, осторожно нагнулся к девушке. — Так в чем же дело? Вы переменились в последнее время. Даже раньше, в Петербурге, я замечал... — Что вы замечали? — она повернулась к нему, гневно сверкнула влажными глазами. — Разве вы что-то замечаете, кроме ваших собственных фантазий? Сергей опешил. — Что вы такое... — Что я говорю? Вы думаете, что я сошла с ума, вы спрашиваете, в чем виноваты предо мною! А разве вам это интересно? Разве вас заботили чувства других хоть однажды?! — она сбилась, перешла на французский, последнюю фразу почти прокричала, но, задушенный слезами, голос сорвался. Она глубоко вздохнула, долго выдохнула. Снова посмотрела на Муравьева, заговорила спокойней. — Вы ведь сейчас уже все поняли, скажите, вы и правда не догадывались? Скажите, я некрасива? Я глупа? Я легкомысленная кокетка? Я была вам верна все эти годы, я была с вами в радости, я делила с вами печали, моя душа была открыта вам, я вся — была открыта вам, я готова была принадлежать вам все эти годы, только вам, вы понимаете? Она уже вскочила, не замечая книгу, упавшую с колен, судорожно перебирала кружево на поясе платья, и слезы катились по ее щекам, открытая шея покраснела. Она была красива в своем отчаянии. Сергей тяжело молчал. — Я могла ошибиться, но вы не позволили мне! Вы делились со мной самым сокровенным, вы предпочитали гостиную моего дома вашим офицерским гуляниям, и я замечала блеск в ваших глазах. Я была уверена, слышите, уверена! Вы возили меня на прогулки, вы не спали ночи, чтобы только дождаться меня из театра и отвезти домой. Вы смотрите с укором, вы разочарованы, конечно! — Она развернулась, взметнув подолом. — Но ответьте, что я должна была думать? Разве могла я считать, что это пустое, что за этим нет чувства? — Не пустое! Не пустое, Аня, я люблю вас, и вы знаете. Вы дороги моему сердцу, дороги, как бывает дорога и любима сестра, товарищ. Разве этого... Он вздрогнул и оборвал, когда она тихо, истерически засмеялась, закрывая платком лицо. Острые плечи мелко тряслись, а кружево на поясе измялось и висело. Сергей болезненно сжал губы, нестерпимо желая помочь, не зная, как. — Простите. Простите меня, — Анна замахала на него рукой, отворачиваясь, сгибаясь пополам. Он подхватил ее и усадил на скамью. Сдавленные рыдания приносили боль обоим. Сергей боялся, как бы их не услышали в доме, но Анна утихла, только всхлипывала. Светло-голубой платок, которым она промокала глаза и губы, был сергеевым подарком после долгой разлуки. Сначала война, потом поход в Париж под предводительством Александра — Сергей долго не был в Петербурге и привез подруге презент. Он плотно сомкнул веки, касаясь рукой виска, в котором начинала пульсировать боль. Анна совсем умолкла, и Сергей вскинул голову. Нервные пальцы перебирали платок. — Сережа, — позвала она сорванным полушепотом. — Скажите, разве плохо, если мы с вами будем жить вместе? Я не требую от вас ничего, любите меня сестрой, товарищем, кем угодно, только позвольте и мне любить вас. Я всегда буду с вами, мы будем, как прежде, говорить, мечтать. А если вы.. если.. полюбите кого-то.. я не буду вам преградой, только позвольте... — Перестаньте! Хватит, прошу вас! Это ненужная жертва, подумайте о себе, о вашей матушке. Анна Анатольевна, забудьте, поверьте, я не стою. Вы удивительная девушка, вы будете счастливы, я убежден в этом! Она смотрела на него, улыбаясь. Плакала, но улыбалась. Ну почему, почему все не могло оставаться, как раньше! — Сережа. Скажите мне прямо сейчас, в лицо, что никогда не полюбите меня и не женитесь. — Анечка, милая, я прошу... — Я тоже прошу. Скажите прямо и честно, и это будет моя последняя просьба, уверяю вас. — Я никогда не полюблю вас. Я никогда.. не женюсь на вас. — Прощайте, Сергей Иванович, — она подняла с земли книжку и рванулась к дому. Где-то в глубине сада хлопнула дверь. *** Денщик Муравьева-Апостола на всю улицу ругался с извозчиком, который перегородил телегой ворота двора. — Пошел прочь, говорю, разворачивай свою клячу, чертяга! — бушевал Евсей, разбрызгивая слюну. Пожаловал дорогой гость, для него-то и расчищали дорогу. — Да ты ослеп, не видишь — завязло колесо! Кликнул бы мужиков на подмогу, только горло драть попусту горазд! Прислонившись к ограде, за сценой наблюдал Бестужев и посмеивался в усы, то и дело удерживая подол плаща, чтобы не влезть в дорожную грязь. Повозка с его вещами стояла позади, а кучер со скучающим видом ожидал, пока можно будет проехать. Сергей увидел еще издали, и на минуту радость затмила все остальное. Он позвал Михаила в дом, сам снял с него плащ, попросил хозяйку нагреть чаю. — Может, у тебя пожевать чего найдется, а то с дороги голодный, как собака, — Бестужев бросил перчатки на скамейку у окна и вальяжно уселся к столу. Он явно был в отличном расположении духа. — Я смотрю, веселье у вас тут не меньше нашего. Ты видел, что казаки на площади устроили? — Нет, что там? — Нарядили мужичка в бабье платье и гоняют по кругу, плясать заставляют. А он пьяный вусмерть — на ногах не стоит, в юбках ноги путаются. Вот спасибо, хозяюшка. Тебя как звать? — Дашка, хозяйкина дочка, залилась густым румянцем. Она отрезала Бестужеву ломоть ржаного хлеба, принесла щи в дымящемся горшке. — Хороша, а, Сергей Иваныч? — Ей семнадцатый год только. — Ага, самый цвет, — Миша шумно втянул с ложки горячий бульон. Его щеки тоже розовели, обветренные в дороге, а в волосах запуталась соломинка. — Ты чего, верхом прибыл? Весь в пыли, в траве, — проворчал Сергей, любуясь исподтишка. — Да нет, там ветрище поднялся, все глаза песком засыпало. Слушай, — он умял щи, а на курицу даже не взглянул. — Где тут у тебя завалиться можно? Сергей рассеянно кивнул на кровать в комнате, но Бестужев уже сам нашел. Скинул сапоги и бухнулся лицом в подушку. — Представляешь... гуляли.. ночь не спал.. — бормотал он, закрывая глаза. Муравьев поднял плащ и выкатился на улицу, по пути чуть не зашиб, не заметив, испуганную Дашку. Хотелось закричать или нырнуть в озеро, так, чтоб вода залилась в уши и вымыла голову изнутри. Чтоб не мешало всякое. Всякое разное. *** Целую неделю Сергей обивал сапогами лестницы и приемные, проклинал бюрократию и штатских начальников, не знающих и не желающих знать военной строгости и дисциплины. Порой думалось, что над ним издеваются, заставляя без толку мотаться туда-сюда. Такая злость брала, что зубы сводило. В четверг к нему прислали лакея из дома Бельских с запиской. Генерал звал охотиться в ближайшую субботу, просил быть непременно и во что бы то ни стало. Сердце тревожно забилось, не хотелось объясняться с генералом, но после службы Сергей способен только на то, чтобы добрести до дома и упасть на кровать без сознания. Думать лучше с утра — это известный факт. А с утра вновь вызвали на службу. Хоть и спозаранку да зато отпустили к пяти. Впервые с приезда Бестужева нашлось время побывать у него в гостях. Деревенские дома строго распределены, и выбить квартиру удалось на самой окраине, у слабого на уши деда-мыловара. Картина маслом: бутылка самогона, кружка, хлеб черный на закуску. Михаил тоже только со службы, потому еще не успел сильно налакаться. Сергей вскипел. — Ты и здесь дурить собрался? Будь добр, угомонись, Миша, я не нянька, мне в полку забот хватает. — А я тебя в няньки не нанимал, ты сам вызвался, — Бестужев расстроенно отставил полную кружку. — И ведь прицепился ко мне, как репей! — А что ж, прикажешь молча наблюдать, как ты в канаву катишься? — Муравьев плотно закрыл дверь в горницу. — Ты уж прости, дорогой, что я пекусь о тебе! Только знай, что мне твоя жизнь не безразлична, даже если тебе самому уже все равно! Он с силой бросил перчатки на стол и прошелся по комнате. У Михаила часто вздымалась грудь, челка выбилась и висела надо лбом. — Я всегда думал, что тебе плевать, — процедил он. Сергей остановился у стола, глядя на Мишу. — Носишься со своей Бельской... Я думал, тебе плевать на нас. На меня. А тут взъелся на пустом месте, злишь меня. — На пустом месте? Да ты ведь водку глотаешь дни и ночи напролет, — Муравьев сел на соседний стул. — С Бельской ношусь... и причем здесь Бельская? — А при том, что еще в Петербурге ты за ней увиваться начал и все пропустил, все без тебя прошло. И правда, что тебе до наших идей — у тебя Аннушка, красота неземная. — Чего ты чепуху городишь? — Разве не прав я?! Разве не прав? Сергей отрешенно глядел в рисунок на скатерти, хмурясь и шевеля губами. — Все ты придумал.. — пробормотал он, не заметив, как Бестужев положил руку на спинку его стула. — И ничего я не увивался, она мне как сестра.. Да к тому же.. впрочем, неважно.. Ты чего? Бестужев низко опустил голову и напряженно смотрел из-под бровей, над челюстью гуляли желваки. Сережа не знал, успел Михаил выпить до его прихода или нет, но жутковатый блеск глаз рубил насквозь, сбивал дыхание. Всегда мягкий, нерешительный, сейчас он пугал, заставлял замереть. Сергея внезапно пронзило мыслью, как молнией. То ли фантазии, собственные выдумки, то ли не кажется ему... — Не знаю, правильно ли... понимаю тебя, Миша... — А что ты понимаешь? — голос ровный, пустой, какое-то в нем равнодушное любопытство. Господи, куда подевалась та застенчивая робость? Как ему отвечать? Одно неверное слово — как со скалы в обрыв. Сергей опустил взгляд и очень осторожно, медля и оттягивая, накрыл своей чужую ладонь и несильно, но ощутимо придавил к столу — больше для того, чтобы скрыть дрожь собственных пальцев. Не страх, а что-то другое, что-то здравое и рассудительное пыталось остудить разгоряченные виски, остановить прежде, чем будут совершены неисправимые ошибки. — Михал Палыч! Сначала постучали в окошко, потом тяжелые сапоги загремели по деревянному полу прихожей. — Михал Палыч, дома? Здравия желаю. Я от Якубовича, они обещали бумагу прислать. Вот, принес, — солдат оставил сверток на столе и, вскинув руку к козырьку, ушел. Бестужев не двинулся, чтобы приветствовать солдата, не тронул сверток. Сергей с удивлением смотрел на перетянутые веревкой бумаги, не понимая, кому они и зачем. От громкого стука по стеклу он еле успел вскочить, уронил со стола перчатку. Сильно закусил губу. Бестужев медленно поднялся, бледный, как полотно. Сергей глянул на него, ожидая и боясь, что он скажет. Тот молчал. Минуту, еще. Потом вдруг прижал руку ко рту, как будто сдерживая смех. — Поди вон, Сереж. Я тебя очень прошу. *** К назначенному времени опоздал — до рассвета не мог сомкнуть глаз, а утром денщик не добудился. Пришлось пропустить завтрак и гнать лошадь уже к самым Черниговским лесам. Там и встретил охотников-любителей. — Я уж было подумал, вы нас изволили игнорировать, Сергей Иванович. — Прошу прощения, Алексей Сергеевич, забылся совсем, — у подбородка саднила утренняя ранка — брился наспех, порезался. Генерал с шутливым неудовольствием оглядел офицера и тут же, только пустили собак, забыл о нем. Сергей никогда не мог ценить охоту, не сходил по ней с ума, как многие, и соглашался на подобные приглашения только за одним — за жгучим удовольствием погони. Пока собаки выслеживают кабана или лося, пока охотники чутко вслушиваются в шорохи леса, Сергей скучает, терпеливо молчит. И стоит только проводнику издать предупреждающий вопль, как все лошади срываются с места и несутся, ломая кусты, разбрызгивая грязь и воду из луж. Дико визжат охотники, на ходу стреляя из ружей, а кони все набирают и набирают скорость, не боясь болот, перепрыгивают овраги. В эти минуты Сергей весь отдается первобытной жажде погони, свисту ветра в ушах и яростному восторгу. Он кричит вместе со всеми, низко наклоняется к потной шее коня и сливается с ним в одно рассекающее воздух тело. В его жилах — лошадиная кровь, в лошадиных глазах — блеск стремящегося навстречу свободе разума. — Отобедаете у нас, Сергей Иванович, отказов не принимаю. — Никак не могу, совсем никак! — Слышать ничего не желаю! Утонули в службе, света белого не видите — разве это дело? Нет, дорогой, и потехе час выделять надо. Сергея заставили-таки зайти. Сообщили, что Анна Анатольевна приболела, к обеду не спустится. Находиться в генеральском доме было тяжело, хотел предупредить, попросить не сообщать Анне о своем визите, но не успел. Хуже, кажется, быть не могло. Наконец не выдержал, отговорился всеми правдами и неправдами и поспешил уйти, не оглядываясь на окна. Взмыленный конь отдохнул в стойлах, но Сергей все равно побрел пешком, слушая ночных сверчков и размеренный стук копыт. Прямой дорогой не пошел, завернул окружным путем через ельник за деревней. Там безлюдно и темно, молодые елочки не колются, а ласково поглаживают по спине вслед. Убежал бы далеко-далеко, на самый край, но собственную душу не выкинуть, не продать — ноет в груди, жалуется. Меж ветками уже мелькает огонек дома. Сергей приостановился, желая еще немного оставаться скрытым от людских глаз. Привязал коня, отошел обратно в хвою, вдохнул смольный аромат. Вокруг тихо. Так тихо, что различимы голоса елочек и стук сердца. Из-за дерева показалась тень. Под сапогом хрустнуло, послышалось дыхание — не сергеево, а чье-то еще. Два стремительных шага — луна осветила белым худое лицо. Бестужев притянул к себе за шею, приложился к губам — не рассчитал, ударился, не дал и слова сказать. Долго, видно, поджидал: губы холодные, а от внезапного близкого тепла тело пошло дрожью. Сережа отпрянул, хотел отвернуться — не позволили. Вроде предсказуемо, но так вдруг, без предисловий. Бестужев выпустил воздух и наклонил голову, притормозил, высунул язык — тоже холодный. Его усы покалывают губу, щекочут Сергею нос. Тот опустил руки, снимая перчатки, роняя их в темноту, чтобы обеими ладонями обхватить голую шею, не прикрытую даже воротником мундира — распахнут, надет кое-как, белая нижняя рубашка еле держит тепло. Миша дышит порывисто, носом, целует запоем, засовывая в чужой рот язык чуть ли не целиком, и прижимается бедром. Сережа гладит его по плечу, моргает полуприкрытыми ресницами, удерживаясь на ослабевших ногах. Он сомкнул губы вокруг чужого языка и, чувствуя стекающую по подбородку слюну, несколько раз неторопливо толкнулся ртом навстречу. Он видел это. Он уже чувствовал это в своих снах. Бестужев тихо, почти мучительно простонал. Стыдливая Луна не вынесла и прикрылась тучками, и ельник завяз в черноте свежей и ароматной, прохладной ночи. Сережа улыбнулся в поцелуй. Ему не хватало воздуха, не хватало тепла. За деревьями вздрогнул привязанный конь, задел хвостом ветки. — Это лошадь. Там нет никого, — Миша дернулся назад, отодвинулся от протянутых к нему рук, закрыл лицо. — Боже! Какая глупость... — А? Опусти руки, я не слышу. Миш, пойдем в дом. Миша. Он не слушал, бормотал мокрыми губами и метался, словно заплутал. Сережа пытался взять его за руку, уговаривал, но он вырывался. — Пожалуйста, давай зайдем в дом и поговорим. Нужно согреться, слышишь меня? — Не нужно. Это очень глупо... Это глупо.. — Послушай. Давай, пойдем, — Сережа поймал-таки его руку, осторожно притянул к себе, запахивая на груди мундир. Бестужев не смотрел в лицо. — Я никогда не думал.. Я не думал, что решусь. Я не смел... Сергей! Ты должен вызвать меня. Нужно стреляться. Прямо сейчас. И ударить! По лицу! Какая же глупость... Ну! Бей! Он вскинул голову, заглянул в глаза, губа подрагивала. Вырвался и неровно шагнул прямо в елки, исчез в темноте также скоро и неожиданно, как появился. И снова зашевелился взволнованный конь, капризно стукнул копытом. Ведя его под уздцы к дому, вороша по привычке сено, бесцельно бродя по двору, Сергей мутно посматривал на небо. Так и не зайдя в тепло, направился к дальнему концу деревни. Шелестела ночь. — Так. Пришел, — Бестужев кивнул самому себе, опустив между колен сцепленные в замок руки. Кажется, минуло около часа — он отогрелся, остыл, только Сергей сомневался, что розоватые пятна на его щеках — от тепла. — Давай-ка выпьем. — Не надо тебе. — Не смогу говорить. Нужно водки. Дед Матвей! Никто ему не ответил. — Где ж он? — А черт знает. Сейчас сам принесу, погоди. — Не надо, — Муравьев настойчиво усадил его обратно к столу. Он сам еще не знал, как говорить о таком, и не начинал, путаясь в мыслях. Говорить надо — это знал точно. Только что ж тут скажешь? Миша начал сам. Подобрался весь и начал. Ровно, четко — по-военному. — Прежде всего — прости меня, Сергей. То, что я сделал, глупо и неприемлемо, но знай, что, решаясь, я был в трезвости и здравом рассудке. Хотя разве можно тут говорить о рассудке? — он опустил руку на стол и оглянулся, подыскивая слова. Заметив что-то, подошел к комоду, убрал в ящик конверты. Обратно не сел, а облокотился о комод спиной, становясь прямо напротив Муравьева. — Теперь уже нечего таиться и вилять, так что вот тебе моя правда: всего этого я желал давно, думал, мечтал. Ни в коем случае я не намеревался тебя оскорбить, потому что с первых встреч уважаю безмерно, больше, чем кого-либо еще. Делай со мной, что считаешь нужным, я в твоей власти целиком и полностью. От того, что сделал, не отрекаюсь, и сделал бы снова, если б мог. Именно сейчас, когда волнующийся свечной огарок бросал блики на его лицо, когда, выпрямившись и сложив за спиной руки, он стоял, готовый принять свою участь, Сергей отчетливо увидел в нем мужчину, офицера, сознающего свои пороки и готового отвечать за свои слова. Худоба подчеркивала в нем юность, невысокий и миловидный, он держал стан ровно, словно по стенке, пусть и не смел поднять глаз. Сергей не чувствовал себя старшим товарищем и наставником, как всегда раньше. Он сбит и рассеян, и те слова, за которые он крепко держался по пути к бестужевскому дому, расплылись и растерялись. так сделай! сделай снова! Он бросился было к Мише, но замер, теряя и себя самого. — Да что ж это такое... черт! Бестужев кинул бремя ответственности Сергею, предоставил все решать самому и, казалось бы, — правильно. Это он, Сергей, — подполковник, он — старший по званию, по опыту, по сознательности. Он должен пожурить, наказать, если надо, и направить оступившегося товарища на путь истинный. Вот бы только самому узнать, какие из путей — истинные. Сережа понимал — еще минута, и он нырнет в чужие объятия, забыв честь и стыд. И что же потом? Михаил все стоял, храня молчание. Красивое острое лицо ловило танцы огонька свечи. Взрослый и молодой, строгий и порочный. На что решиться? Как быть? Стук копыт со двора, скрип колес повозки. Крыльцо, ступеньки, дверь. Вот оно — спасение! — Привет! Ой, и вы здесь, здравствуйте, Сергей Иванович! А я вот к маменьке в Кисловодск, решила заглянуть по пути. Что это с тобой, Миш? Разве не получал мое письмо? — маленькая, курносая барышня залетела в комнату, наполнив ее нежным ароматом. — Что вы просто так сидите? Попросили бы чаю. Где хозяйка? Есть тут кто, кроме вас? Молчите, как сычи. Вот странные. Катенька Бестужева-Рюмина пожала плечиками и ушла ставить самовар. Сергей ничего не мог поделать с охватившей все тело слабостью и уронил голову на локоть. Вымотанного и опустошенного, его сморило прямо за столом. Он еще слышал, как мишина сестра щебетала о дороге, о привете от mama и какой-то Оленьки, о столичных новостях, но был уже не в силах понять. *** Нельзя увидеть и ухватить границу между сновидением и бредом, потому что одно плавно перетекает в другое, меняются картинки и чувства, и разуму нет места во снах. Там одни только оголенные желания, сбросившие с себя вуаль приличий и догматов. Древние колдуны проникали в человеческие сны, чтобы узнать истину. Сергей не проснулся, а подорвался, ошалело огляделся в незнакомой комнате, отмахнулся от чьих-то ледяных рук. Чужой голос, чужое лицо — его пытаются успокоить и уложить на подушку, и он бы не позволил и рвался вон, но слабое тело подвело. — Сергей Иванович, у вас жар. Только горячий чай и полный покой, — теплый голос ласково гладил, уговаривал. — С такой службой загубите здоровье, вам бы съездить отдохнуть, полечиться. Доктор провел ладонью по разгоряченному лбу больного и, улыбаясь, попрощался. Катенька тут же захлопотала, подкладывая вторую подушку, подоткнула в ногах одеяло. — Уж не знаю, как ты без меня. Может, останусь, пока не поправится? — Справлюсь, — в комнате был кто-то еще. Сергей приоткрыл глаза, наткнулся на узкую фигуру, освещенную из-за спины. Тут же он ощутил боль в правой части головы. Такое с ним бывало — нервное, проходит скоро. Миша шагнул ближе к кровати, и Сергей увидел его лицо. Потом тяжелые веки снова укрыли воспаленные жаром глаза. Сквозь сонный морок слышал, как прощались брат с сестрой, как звенело стекло почему-то. Слышал осторожные шаги, позже — голоса, и все чудился чей-то женский, незнакомый. Пытался слушать слова, но усталому телу нужен отдых, и противиться бездвижному сну не получалось. Пульсировала гадкая боль. Открыл глаза и увидел — полумрак. Проспал целый день — голова чугунная, во рту сухо и горьковато. Медленно, чтоб не будить утихшую мигрень, перевернулся. Миша сидел на полу, уложив голову на кровать, прямо у сергеевой руки, и тихо сопел. От движения он мгновенно проснулся и внимательно оглядел лицо Сергея. — Легче? — сиплый со сна голос и припухшие веки. Даже так — очень красив. Какой-то своеобразной красотой, не общепринятой. Его лицо несовершенно, губы кривоваты, щеки чрезмерно впалые, и своими несовершенствами он цепляет крепко, запоминается надолго. — У тебя усы растрепались, — шепчет Сережа, боясь прикасаться. — Тут, сбоку. — Где? Покажи. Ошибается? Определенно. Желает исправить? Точно не сегодня. Не тогда, когда мишино лицо прямо перед ним, когда его губы приоткрываются, но не спешат прикасаться, позволяют подумать еще немного. Хотя на деле — лишь дразнят и растягивают предвкушение. Сережа принимает правила игры и тоже — дразнит, потому что думать в таких условиях невозможно. Пальцами поворачивает подбородок в сторону и выдыхает горячий воздух на острую скулу. Осторожно и медленно пробует на вкус кожу под мочкой уха — лизнул, прикоснулся губами и отстранился немного, заглядывая в лицо. Миша улыбался. На этот раз они целовались размеренно, тягуче, слушая, как перемешиваются слюна и дыхание. Сережу влечет неистово, он обводит языком губы, лижет по зубам, опустив голову к плечу. — Что ты делаешь? — просипел Миша, сверкая возбужденным взглядом. Он все понял, только по привычке не может поверить. — То, что считаю нужным. Как ты велел. — Нет, нет, нет, нет. Погоди, — он ткнулся лбом Сереже в плечо. При этом его рука лежала в чужой ладони — мягко и правильно. — Значит так. Сейчас съесть бульон и выпить стакан чаю. Потом обратно спать. Без разговоров. Без разговоров, потому что он к ним не готов. Сережа проснулся снова в кромешной темноте. Долго глядел в потолок, ничего не видя. Деревенские ночи полны мрака и сладкой тайны. Это была часть ночной тиши, когда уснули те, кто засиделся допоздна, и не проснулись ночные хищники. Когда по улицам, раздевшись, гуляет пьяный ветер, роняя все, на что наткнется. Сергей поднялся, ступая наугад, качаясь от долгого сна, с коротким скрипом распахнул дверь. Бестужев испуганно вскочил. Не горит свеча, закрыто жерло печки — только лунный свет с улицы льется в неприкрытые ставни. Он не спал. Одному черту известно, о чем он думал, сгорбившись у стола. Дико смотрит на растрепанного Сережу, на его босые ноги и растянувшуюся по плечам нижнюю рубаху. Налетели, как коршуны, но не для того, чтобы убить. В настороженную тишину ворвался грохот опрокинутого стула, скрип половиц под беспорядочными шагами, невидимый оркестр заиграл оглушительную мелодию сорвавшегося томления, превращая ночь в ярко-красную вакханалию. Миша не глядя запрыгивает на стол, крепко прижимает Сережу к себе и руками, и ногами — тоже босыми и холодными. Под его пальцами рубашка чуть ли не трещит, умоляя о пощаде, но вот она уже на полу — забытая и ненужная. Следом — шитый на заказ мундир, подогнанные по фигуре брюки с лампасами. Странный — при параде, но босиком. Их поцелуй остервенелый, глубокий, с открытыми ртами и скользящими языками. Сергей прогибается в спине, чтобы чувствовать, как тянутся волокна мышц, уставших лежать без движения, в крепкий захват цепляет мишины волосы, то с силой прижимая к себе его голову, то отводя назад, чтобы вылизать метущийся кадык. Сергей и не знал, что в нем столько дикости и жажды. Он, как ребенок, — не знает, что хочет, пока не попробует. А попробовав, никак не может насытиться. Миша уже не целует, а хрипло дышит в рот, пока изучает Сережины руки — выпрямил ладони, чтобы ощущать каждый выступ мышц. Толкает обратно в комнату, где так темно, что друг друга остается только чувствовать. Наверное, у них всегда было так. С самого начала — а понимать начали только сейчас, когда приперло к самому горлу и перестало получаться игнорировать. Не нужно облекать в слова абсолютно все. Важно уметь сохранить неназванным кое-что сокровенное. Сережа никак не может выпутаться из портов, отвлекаясь на чужие губы, а Миша недовольно бурчит, вырывает штанину чуть ли не с ногой. Сережа улыбается напористости, но улыбка вянет, когда Бестужев широко и долго лижет от живота наверх по ребрам. У Сергея крепкая, выпуклая грудь воина и любителя поединков на шпагах. Под мишиными губами она часто вздымается. Чертова темень! Как хочется смотреть ему в глаза, пока язык мокро играется с соском. Круглое бревно стены давит на лопатку, и Сережа пытается подняться выше, одновременно схватив Мишу за тугое бедро и подтягивая на себя. В темноте — только чувства. И прямо сейчас Сережа чувствует потяжелевший член на животе. Чужой. Он тянется рукой, нащупывает влажную головку — и правда, налитый, горячий. — Подожди, Michelle. Что мы делаем? Молчание. Тяжелое дыхание совсем рядом. Ночь скрыла мелькнувший испуг в мишиных глазах. Они почти не различали лиц — только контуры. Вот, что плохо. Сережа вдруг схватил руками его шею и крепко поцеловал вспухшие губы. — Ты не понял. Я не то, я... совершенно.. Я не знаю, что нужно делать. Если мы правда собираемся... Миша прижался носом к виску. — С твоей стороны все то же, что с девушкой. — А с твоей? Миша улыбнулся. — С моей — совсем не то. Не глупи, я сделал, что нужно. — Что ты сделал? — Господи! — Бестужев цокнул и отодвинулся, слезая с чужих колен. Сергей разглядел, что он убрал подушку к самому борту кровати и встал на четвереньки. — Только не очень торопись сначала. Дай мне привыкнуть, а потом — дерзай. Муравьев удивленно слушал, упершись на колени. — Где ты этого набрался? — Мне уже доводилось раньше. Давай потом побеседуем, а? — Нет, погоди. Что значит "доводилось раньше"? Миша раздраженно рыкнул, поднявшись, звонко ударил Муравьева по бедру и прижался спиной, нащупывая член. — Берешь.. и аккуратно.. не спеша.. — Сергей приоткрыл рот, поддался чужим рукам. Миша медленно присел. — Давай.. дальше сам. Если бы в комнате было светло, у Муравьева бы потемнело в глазах. Но видно только белую мишину спину с линией позвоночника до шеи. А еще Сережа видел, как член проникает в темное лоно, и понял, почему ему не один раз напомнили про "аккуратно и не спеша". Узко до звездочек в глазах — их-то видно. Сереже почти больно и он с удивлением ловит необычно высокий стон — не похоже, что Мише неприятно. — Нормально? — Потрясающе, — прошептал Бестужев и протяжно выдохнул. Сергей знавал не одну девушку. Несдержанные юношеские годы, начало службы и жизни, высвободившейся из-под надзора семьи, послевоенный заграничный поход и французские бордели — понемногу и без фанатизма попробовал всякого. "Все то же, что с девушкой" — и близко не похоже на правду. Кажется, что ничего лучше не было ни разу. Кажется, что он скорее умрет, чем сможет справиться с бешеным сердцем. После нескольких медленных и длинных толчков Миша поднялся с локтей и завел руку за спину, растирая кожу на чужой ягодице, с силой направил Сережу к себе, внутрь. Он стал слышать запах его пота, который навсегда запомнился еще с училища, и постепенно Миша воплощается в кого-то другого — в того, кто живет внутри строгого офицерского мундира и выглядывает наружу только в полной темноте. Его движения плавные и ритмичные. Они напоминают танец, который можно увидеть, оставшись на балу до самого позднего часа, когда гости разъехались, хозяева разошлись по комнатам, музыканты утомились, а на паркете зала остались те, кто не помнит о времени, отдавшись страсти. Сережа дышит, прильнув к самой шее, размеренно подается тазом вперед, не видя и чувствуя этот танец грудью, животом, бедрами. Миша тихий, но не молчаливый — ахает и постанывает, мычит, громко сглатывает, дышит на износ. Муравьев останавливается внезапно и безапелляционно. Ничего еще не кончилось, а он шлепает босыми ногами вон из комнаты. — Сережа! Что ты, куда?.. Чиркает спичка, из кухни бежит, дрожа, свечной огонек. — Повернись. Я хочу видеть. Не прогадал. Смотреть сверху на разметавшегося по простыне Мишу еще лучше, чем ощущать губами его пульс. Он снова заводит свою тихую музыку, только теперь Сережа — дирижер, проводник и хозяин бала. Он может контролировать темп и паузы, давать направление. Миша разгадал его порыв и не стесняется идти на поводу. Это первая, самая чувственная близость. Многого не надо, чтобы отдаться инстинкту и добраться до пика. Сережа упирается руками в подушку и стонет сквозь стиснутые зубы — излился сильно и глубоко. Бедра еще толкаются по инерции, и влага хлюпает, покрывая шею жаром смущения. Нашел время скромничать. Миша улыбается ему широко — кривовато по-своему — и нежно, гладит сырые волосы. — Хорошо? Он смотрит с надеждой и неуверенностью, будто ждет реакции на подаренный рождественский пирог. Сережа отвечает даже не поцелуем — трепетно прижимается к щеке, еще не в силах выводить слова. Он дышит клетками кожи, как амфибия, он чувствует жизнь во всем теле сразу, может услышать и узреть, как сердце мощными ударами выплевывает кровь, и та льется по гибким венам, давая глоток воздуха всему живому нутру. Он наполняет грудь запахом мужского тела. — Я так давно мечтал об этом, — бормочет Миша в улыбку и колет чужую щеку усами. Возможно, это играется блик свечи. А может, и нет. Может, на остреньких светлых ресницах собрались невыплаканные слезы. Он точно не будет плакать — только крепко-крепко зажмурится. Сережа нашел в себе силы и оторвался, наконец, от соленой шеи. И заметил свою ошибку — не страшную, а так, небольшое упущение. На первый раз можно простить. Мишин член все еще упруго прижимается к животу, поблескивая головкой. — Не беспокойся, — Миша погладил пальцем его скулу. Сережа размазал по животу вязкую лужицу, наклонился, чтобы поцеловать темные волоски, дорожкой бегущие вниз. Те самые, с которых остро и до покалывания в ногтях хотелось слизать пот в бане. Воплощает в жизнь давние желания. Теперь-то ему совет не нужен — здесь все также, как у него самого, просто и знакомо. По Мише видно, что он на самой грани, и Муравьев не церемонится, туго сжимает кулак и скользит вверх-вниз, улыбаясь на краткие стоны-полувыдохи. Миша изменился в лице, раскрыл губы, когда Сережа ускорился и задел ногтем головку, поцеловал выступающую тазовую косточку. Сократились брюшные мышцы, Миша два раза коротко выдохнул и сжал пальцами сережину ключицу. Кончил. Он судорожно потянул его на себя, так что Сережа потерял равновесие, но Бестужев обвил руками, прижал ногой и засопел в волосы, не обращая внимания на прилипшую влажную кожу. За Сережиной спиной по стене скачут тени. — Миш. — Мм? — А ты деда-то нашел? — Нет. В день приезда только и видел. Ни слуху, ни духу. — А на печи смотрел за занавеской? На улице во всю распевает осатаневший ветер. — Он же вроде глухой, да?.. — Ты меня спрашиваешь? — О господи... *** Оказалось, доктор сообщил в штаб о болезни Муравьева-Апостола, и ему выделили три дня отпуска, за которые кровь из носа нужно оправиться и встать на ноги, потому как близится перевооружение полка, отправка частей на учения под Тверь, и все это должно сопровождаться строгим контролем командования и заверенными бумагами. Сергей догадался, что Бестужев много чего наплел доктору, чтобы тот приврал о серьезности болезни. Но пускай он и ощущает свежесть и бодрую готовность свернуть горы, а все-таки безделье бывает целебным, если употреблять его редко и в меру. Миша еле отпустил. Сначала долго и ненасытно целовал его в кровати, потом сам одевал, и поминутно они опять отвлекались на поцелуи. Миша буквально боялся выпускать счастье из рук. — Ты что, пешком собрался? А головой подумать? Да я тебя даже верхом не пущу — позовем извозчика. — Прогулка только на пользу пойдет, говорю же тебе. Прекрати панику, я здоров, как бык. Сережа твердо собрался домой и не позволял сбить себя с толку. Нужно остыть. Он ощущал душу тем самым озером неподалеку от деревни, в котором кто-то взбаламутил воду. Со дна поднялся желтый песок, забился в рот и глаза, мешал смотреть сквозь зеленую толщу. Чтобы не сойти с ума, требовалось успокоить бушующую волну. Хотел пройти ельником, но круто развернулся к другой дороге. Надо бы посидеть в бане, помыться. А еще хоть немного разобрать служебные бумаги — отвлечься. Дома его ждала новость, которая не только отвлекла от жарких мыслей, но и заглушила их взметнувшейся болью. Евсей встретил, волнуясь и расспрашивая о самочувствии. Хозяйка, заметив офицера еще издали, накрывала стол, посылая Дашку то за водой, то за соленьями в погреб. Денщик подробно и обстоятельно доложил о делах службы и все прятал глаза, о чем-то недоговаривал. — Скажи-ка, не случилось ли чего за время моего отсутствия? Уж больно ты неспокойный. — Да не так чтоб и случилось. Неприятность маленькая, ваше благородие. Генерал Алексей Сергеич приходил. — Сам? — Так точно, сами. Злые были, ух! Кричали, брызгались, дочку, вон, хозяйкину напугали. Недовольны они вами, Сергей Иваныч. А в чем дело, так и не сказали. Велели передать, как только объявитесь, чтоб немедля ни секунды явились к ним. — Что ж ты мне полчаса зубы заговаривал?! Лошадь, сию минуту! Лакей повел прямиком в кабинет, наверняка предупрежденный заранее. На втором этаже в малой гостиной сидела княгиня. Она бросила пронзительный взгляд и поспешила удалиться в одну из комнат. У Сергея заныло под ребром. — Добрый день, Алексей Сергеевич. Неформальное приветствие, как он думал, с первой минуты настроит на доброжелательную беседу, напомнит о былой дружбе, однако генерал не сразу удостоил и кивком головы. Он сидел за массивным дубовым столом, изучая страницы книги. Небольшой кабинет казался еще меньше из-за многочисленных шкафов и полок по всем четырем стенам. Прямо напротив двери, у которой и остановился Сергей, висел на стене портрет Ани — на нем она еще девчушка пятнадцати-шестнадцати лет с широкой лентой на голове, повязанной на манер деревенской красавицы. Огромные напольные часы в углу равномерно и неумолимо отстукивали секунды жизни. Спустя долгие полторы минуты генерал отложил раскрытую книгу. Мерзкое ощущение растеклось по душе — Сергей крепко сжал челюсти и приготовился сдерживать любые порывы. — Считаю своим долгом заявить, что вы последний раз переступили сегодня порог этого дома, и после нашего объяснения я не желаю более вас видеть, — Алексей Сергеевич соизволил подняться и презрительно поджал подбородок. Он был из тех людей, для которых ни в чем не существует середины. Если счастье, так полное и всеобъемлющее. Если негодяй, так самый скверный и очерненный, сравненный с последним преступником. Сергей знал это, потому и готов был услышать самое худшее. Он, может, и не понял еще дело до конца, но о многом уже догадывался. — Ваше поведение в самой высшей степени оскорбляет родных мне людей, а ровно и меня лично. Не стоит и говорить, как вы разочаровали меня, как опозорили офицерское звание, наплевали на святейшую нашу ценность — честь. Можете не переживать о своей репутации — распространение сплетен и их сочинение я считаю занятием, не стоящим моего внимания. Однако вы оскорбили девушку. К тому же, мою племянницу. И я, не раздумывая, вызвал бы вас, если бы считал хоть сколько-нибудь достойным честного поединка. Генерал расправил плечи, смотрел уже не на Сергея, а куда-то в стену, он вошел во вкус и получал неизмеримое удовольствие от своей речи, полной праведного гнева. Ему важен был не сам факт оскорбления (которое, понятно, не имело места в данной истории), а сознание собственной роли воспитателя и праведника. Сергей перестал его слушать, ожидая конца, чтобы успеть увидеться с Анной. И без генеральского проклятия они не смогли бы уже вернуть прежнюю дружбу, но можно остаться в ее памяти светлым воспоминанием. — ...и я повторяю снова: вы слишком подлы и низки для того, чтобы носить офицерский мундир, и к великому сожалению, лишить вас его — не в моей власти. Убирайтесь! Лакей уже не стоял в коридоре, княгиня так и не вышла из комнат, и Муравьев помчался к женской опочивальне. Анна удивительная девушка. Как она умна, даже мудра, пусть и в свои юные годы. Она встретила его, и, пускай боль еще не утихла, в ее глазах он разглядел то, в чем нуждается каждая живая душа на этой земле, — понимание. — Вы от дяди? Не надо, не рассказывайте, я могу представить, чего он наговорил. Только прошу вас, не думайте, что это я наплела ему о вас гадостей, — как он благодарен ей в эту минуту! Как ему хочется лететь с ней по желтым просторам на гнедых жеребцах, как раньше. — Вы прощаете меня? Она присела на кровать, а он не смел отойти от дверей. — Прощу. Обязательно смогу простить, мне только нужно время. — Мне было велено больше не появляться. — Это правильно. В этом я согласна. Сергей Иванович, нам лучше закончить все, что было. Что бы то ни было. — Анна Анатольевна.. — Не надо, Сережа. Вам, должно быть, больно, я понимаю. Поймите и вы меня. Я обещаю простить вас и всегда буду помнить.. добрым словом. Голос дрогнул, но она крепилась, прямо смотря в глаза, не стеснялась слов. Сергею бы поучиться у этой сильной девушки. Он ушел, не прощаясь, убежденный, что все вернется на круги своя. Что-то мешало ему осознать корень разлада между ними. Все время он не замечал даже мельчайших предпосылок, хотя считал себя довольно проницательным. Ему казалось, что Анна играется или путается в собственных чувствах. Пока он брел по дороге, ведущей к калитке от главного крыльца, девушка смотрела в окно, не показываясь из-за занавески, провожая взглядом ладную фигуру в мундире. Она больше не плакала. За многие годы дружбы ей удалось достаточно узнать этого мужчину, чтобы не тешить себя пустой надеждой. Этот разговор — последний их разговор — убедил ее окончательно в том, что Сергей слишком слеп ко всему, что не интересует его. Он влюблен в свои идеи, в службу, влюблен в будущую Россию, которую мечтает сотворить, свободную и просвещенную. Нет, он не эгоист, который гонится за восхищением, он мечтатель, живущий будущим. Там, в будущем, он влюбится, там же навестит, наконец, семью. В будущем начнется его жизнь, и пока он не живет, а планирует. И когда настоящее слишком громко заявляет о себе, отвлекая от фантазий, Сергей недоумевает, раздражается и отмахивается, как от комаров. Особенно сейчас — настоящее почти завопило. — Попроси хозяйку шибко не греметь посудой, лягу подремать. И сам далеко не ходи — как стемнеет, разбудишь, — Муравьев повесил мундир на спинку стула и потер глаза. Денщик заботливо поднес стакан теплого молока. В дверях комнаты Сергей приостановился и хмуро прикусил губу. — И еще, Евсей. Если придет Бестужев, не пускай, говори, что нет меня. Никого не пускай, только если по важному делу. Бестужева даже по делу не пускай. Он улегся, закрыл сухие от недосыпа глаза. — Евсей! — Чего еще? — Не забудь разбудить, как стемнеет. И коня приготовь. *** Бестужев разбит и вместе с тем — парадоксально, фантастично счастлив. Его с самого утра подергивало, но голова работала отлично, и он удивлял, точнее сказать настораживал сослуживцев. К слову, если бы кто спросил этих самых сослуживцев о том, какой Миша Бестужев был человек, ответы получились бы схожие и довольно-таки равнодушные. Михаил нелюдим, неразговорчив, не слишком старателен в службе, но законный офицерский оклад отрабатывает добросовестно. Ни с кем не заводит дружбы, от приглашений на вечера отказывается. Те немногие, кто знал Бестужева со времен училища, дивились перемене, произошедшей с ним за годы обучения. Когда-то он был веселый до безрассудства юнец, обожавший дурь и проказы, за это его любили — а потом началась в душе Миши Бестужева смута. Он подружился со старшими, стал тихим, задумчивым, приносил откуда-то книги, никому не знакомые, потому что запрещенные, читал по ночам, иногда до самого рассвета не смыкал глаз. С ним перестали заговаривать, потому что не получали ответа, о нем шептались и в тайне уважали. Он всегда носил с собой толстую тетрадку, ночами прятал под подушку — в нее были переписаны целые абзацы из немецких книг, чьи-то стихи, а между страницами хранился рисунок. Однажды Миша неосторожно перевернул страницу, и бумажка упала на пол. Он тут же бросился на нее, схватил и помял неосторожно, оглянулся по сторонам и, прижав листок к груди, быстро ушел. Один юнкер, сидевший тогда в коридоре на подоконнике, разглядел на рисунке портрет какого-то офицера. Миша был растерян и измучен собственной мыслью, которая билась о догадки, как муха о стекло. Он не верил, что не спит, и боялся ущипнуть себя. У него захватывало дух при воспоминании о минувшем, и было почти обидно, как так просто вдруг свершилось то, о чем он втихаря грезил столько лет. Он рвался к Муравьеву, но одергивал себя и разворачивал на полпути. Когда стало совсем невмоготу, со всей дури лупанул кулаком по бревенчатой стене, смачно руганулся, подражая местным мужикам, и вылетел из дому. На ходу поправил волосы, пригладил усы и постучался в соседнюю избу. Отворил парень лет двенадцати. — Вам чего? — Привет, голоногий. — Кто там, Илюш? — раздался женский голос из-за двери. Вытирая руки о передник, вышла красивая крестьянка с загорелым, румяным лицом. — День добрый. Я лейтенант, квартирую здесь, по соседству. — Знаем, знаем. Проходите, чаю налью. — Нет-нет, благодарю. Спросить хотел: не знаете, куда дед Матвей подевался? Который день уж его нет, не случилось ли чего? Женщина махнула рукой и поморщилась. — Не удивляйтесь, он у нас чудной. Может на месяц пропасть, мы уж думаем, что сгинул, а он является живой-здоровый. И молчит. Старый, из ума выжил. Заходите лучше, лейтенант, пирога отведайте. Вечером снова поймал себя на дороге к муравьевскому дому, но понаблюдал издалека за копошащимся у конюшни Евсеем и пошел прочь, огибая длинным путем. Проходя мимо генеральского поместья, остановился и долго смотрел в занавешенные окна. На языке вертелись слова песни, которую пели мужики в харьковском кабаке. Песня тянулась заунывно, пелась горько, с надрывом. Когда приплелся к своему двору, уже стемнело, в доме пусто — куда ж деда унесло? Пошукал в закромах, нарыл краюху хлеба, кусок сала, достал кувшин клюквенного морса, которым угостила радушная соседка, и отужинал, слушая голоса возвращающихся по домам крестьян. В верхнем ящике комода лежали конверты. Один из них пришел на той неделе и до сих пор не был распечатан. Михаил зажег еще одну свечу и стал читать. Оленька Березовская писала регулярно, подробно и пылко. Михаил угадывал в строчках да и без того знал наверняка, что его собственная маменька руководит этой перепиской, как руководит и всей Оленькиной жизнью. Воспитанница Веры Александровны, которую та подобрала под крыло около пяти лет тому назад, с самого начала была горячо влюблена в Мишу, покорившего ее своей уединенной загадочностью, к тому же Оля воспитывалась на французских романах, и слух об участии Михаила в тайном обществе сразил ее окончательно. Партия была отличная, за Оленькой предлагалось богатое приданое, и все уже вроде устроилось, но вдруг этот скандал, и расформирование, и высылка в Малороссию — Вера Александровна слегла в нервной болезни, с горем пополам оклемалась и по велению докторов отправилась в Кисловодск на лечебные воды. Верная Оленька последовала за воспитательницей. Тут-то и завязалась переписка, главной целью которой было взять под контроль мысли Михаила, не дать ему вновь ввязаться в незаконную историю и — главное — поддерживать связь его с Оленькой. Все это Бестужев угадал по первым же письмам и очень старался соответствовать ожиданиям матушки. От женитьбы не отворачивался, хотя и особого рвения не выказывал. Очень жалел Оленьку, представляя, какого ей будет всю жизнь провести с человеком, ею не интересующимся. Впрочем, все это умалчивалось. За неимением опыта, Миша списывал красивые выражения с тех же французских романов, заверяя в любви, и подробно докладывал о служебных делах, дабы не привлекать внимания матушки и невесты к тому, что действительно происходило и беспокоило. На этот раз Оля сообщила, что лечение Веры Александровны заканчивается, и они скоро выдвинутся в обратную дорогу. А по пути все втроем — Оля, Вера Александровна и Катя — заедут к нему в Вознесенск. По всему выходило, что ждать их недели через две-три. Михаил оглядел комнатушку. — И где ж я вас размещу? Взгляд замер на кровати. Сейчас на ней, как и ночью, прыгал огонек свечи. В воздухе еще стояли запахи и звуки. Миша отложил перо и, спрятав лицо в ладони, утомленно промычал. Он снова удержался, чтобы не ходить к Муравьеву, и улегся на печку — на кровати заснуть не выйдет. Утром третьего дня пошел-таки. Неуверенно стукнул в дверь, открыла Дашка. Улыбнулась, узнав офицера, пустила в дом. — Только Сергея Иваныча нет, уехал третьего дня. — Как уехал? — А я почем знаю, — девчонка хитрюще улыбнулась, игриво поблескивая глазами. — Здравия желаю, Михаил Палыч! — в сени вышел денщик. — Уехали в Харьков, по поручению. — В Харьков?.. — Так точно, — Евсею не объяснили, отчего лейтенанта нельзя было пускать, и теперь он настороженно рассматривал Бестужева, будто пытался угадать по его виду. — Что ж он, уехал и... Не велел ли передать чего? — Нет-с, не велели. Миша зло сжал в кулаке кивер, так что Дашка, наблюдавшая за разговором, испуганно отступила. Потом на его лице мелькнула какая-то догадка и он выдохнул, весь будто сдулся. — Вот оно как вышло... Здешний кабак помещался недалеко от центральной площади, иронично рядышком с деревянной церквушкой. Средь бела дня там сидел только парнишка на услужении да какой-то бородатый оборванец. Бестужев попросил водки, забился в самый угол и ушел в себя, не замечая времени, иногда бормотал под нос и бессознательно опустошал принесенный графин. К вечеру в кабак набился народ. Накурили, надышали, и Миша, пошатываясь, вырвался на улицу. До дому не дошел — свернул на соседский двор, а красивая хозяйка отослала сына и приняла молодого офицера дорогим гостем. *** Душа избрала процесс распада. При полном физическом отсутствии подтверждения в лице Муравьева догадки очумели и размножились по всей голове, не давая думать ни о чем другом. Душевных сил не хватало на то, чтобы размышлять о произошедшем, а потому легче вновь пуститься во все тяжкие. Бестужев разлепил тяжеленные веки и перевернулся на спину, скривившись, пошевелил онемевшей рукой. Потерял счет дням, еле разобрался во времени суток. Смертельно сушило во рту. Под боком теплело чужое тело. Женщина спала на животе, бесстыже раскинув ноги, ее черные волосы спутанно лежали по спине, закрывали лицо. В кухне Бестужев, не владея телом, задел ковш, с шумом прокатившийся по полу прямо к ногам зашедшего парнишки, который с тихой злобой глядел на офицера. Михаил зачерпнул из бочки прохладной с ночи воды. — Где ж твой папка, малец? — Французы убили, — выдавил мальчик. — Сирота, значит. У меня тоже отца нет. Рано умер, я еще дитем был. Бестужев прошелся по избе, не стесняясь своей наготы и сжимая руками чугунную голову. Солнце только-только показалось из-за полей, на которых уже чернели трудолюбивыми муравьями фигурки крестьян. Ни с того ни с сего захотелось Мише пронестись на коне по узкой питерской мостовой, распугивая прохожих, с каким-нибудь важным документом за пазухой. Захлестнула обида, рука крепко натянула короткие волосы. Миша тихо заскулил, закачался. — Чего вы? — мальчик подоспел, не дал Бестужеву осесть на прохладные половицы, подтолкнул к скамейке. — Потерялся я, Илюшка, совсем потерялся. Несколько дней подряд он ковырял служебные бумажки, но так как чин не большой, то и работы не много. Вот и выходило, что Миша больше шатался по деревеньке, неприкаянный и чумной. Под конец недели взял-таки себя в руки, наведался к Бельским. Анна радостно приняла давнего приятеля, Бестужев отвел душу в отвлеченных разговорах и попросил у генерала несколько книжек, жалуясь на скуку смертную. Заперся в своей избенке и целыми вечерами читал, ожидая приезда своих женщин и вестей от деда Матвея, так до сих пор и не явившегося. И Сергея ждал, понятное дело, но любые мысли о нем гнал, перед сном опустошал рюмку-другую, чтоб не думать, и решил пустить лошадей, раз уж несут, все равно ничего теперь не сделать — все сделано. — Михаил Палыч, а я к тебе, можно? — Заходи, Ксюша, здравствуй. Соседка Оксана придержала дверь широкими бедрами в синей юбке и на вытянутых руках внесла в избу горшок, обернутый полотенцем. Приятный рыбный запах растекся по горнице. — Ушицы наварила, угощайся. Она сбросила армяк, достала из-за печки тарелку, ложку, нарезала хлеба, по-хозяйски прошлась по избе, смахнула кое-где пыль, аккуратно развесила валявшийся на скамье мундир, подняла с пола кивер. — Больно много пьешь, Михаил Палыч, на той неделе кувшин полный был. Прекращай, молодой еще. — Ты за Илюхой приглядывай, а я разберусь, — он говорил шутливо и улыбался в усы, не хотел обидеть. Женщина молодая, вдовая — мужики за ней в очереди строились, выбирай не хочу, а она связалась со взбалмошным лейтенантом, которому — женским чутьем своим понимала — до нее дела нет. — Вкусно тебе? — она приобняла его, прижалась к плечу мягкой грудью, поглаживая волосы на загривке. — Угу, — Миша утер губы полотенцем. Усы теперь пахли рыбой, а рот растянулся в сытой улыбке. Откинулся на спинку стула и выдохнул. — Хороша ушица. Ну, рассказывай, какие новости? — Да какие ж у нас новости? Все по-старому. На рынке мужики лошадь не поделили, подрались, — Оксана наивно полагала, что деревенские истории могут заинтересовать, но Бестужев спросил, только чтоб не молчала. — Насилу разняли, а то б поубивали друг друга. Мимо офицер проезжал, в воздух начал палить, они и угомонились, бездельники. — Офицер? — лениво переспросил Миша. — Ну да. Тот, что у тебя тут хворый валялся — видно, поправился. Бестужев разом столкнул Оксану с колен и схватил мундир. — Где сапоги? Женщина испуганно таращилась на подорвавшегося Михаила. — Да где же, черт возьми?! Не додумался вывести коня, побежал так, в распахнутом мундире — прямо по морозному ноябрьскому вечеру. *** Хозяйка уже перестала обращать внимание на полубезумных офицеров и невозмутимо копошилась у печки. Михаил тяжело дышал посреди избы и оглядывал пустые углы. За окнами пробежала тень, послышалось лошадиное ржание. Открывшаяся дверь впустила холодок, и, сияя раскрасневшимися щеками, шмыгая носом, в комнату вошел Муравьев-Апостол с широкой улыбкой. — Каков морозец, а! Здравствуй, Миша, так и думал, что здесь будешь. Как они схожи между собой на самом деле, эти двое. Схожи именно в том, что легко "заболевают" идеей, а "заболев", ставят ее выше и главнее других занятий, забывают прежние увлечения, целиком посвящают себя служению этой идее. Потому, наверное, они и сошлись так крепко, что оба пылко уверовали в единого бога — Революцию. Сергей подлетел к замерзшему Бестужеву, похлопал по плечам, гладил одной рукой шею, другую положил на спину — не знал, как ему выразить все, как рассказать. Усадил у печки и в четыре больших шага пересек комнату с радостным воплем, от чего наблюдавшая в дверях Даша прыснула в ладошку. Мать кликнула ее, чтобы отправить по какому-то делу — от греха подальше, и девчонка досадливо скуксилась, прикрывая за собой дверь. Сережа все порывался начать, глаза его горели. — Паша давно осведомлен о намерениях Рылеева, ты знал? Они с Трубецким и с другими все составили, они говорят, фортуна на стороне свободы, она поддерживает нас: Александр скончался! У Рылеева какие-то каналы, он все узнает одним из первых. Он говорит восторженно, он верит своим словам, он возвращает их обоих в Петербург, где на тайных собраниях поднимали бокалы за грядущие большие перемены. — Мы соберем полк, двинемся на Ржевскую дорогу, там встретимся с гусарами — их ведет брат мой, я уже говорил с ним. Дело начато, Миша! От него нельзя было оторвать глаз. Как смело вздернулся его подбородок, как гордо и спокойно держал он спину. Невозможно не поверить ему, нельзя не воспрянуть духом. Сергей улыбался. И вдруг опустился на колени перед вздрогнувшим у печи Бестужевым. — Представь только, как близко мы сейчас к тому миру, о котором столько мечтали, как близка свобода! Представь только... Он поднялся и потянул Мишу за собой, как девушку, приглашенную на круг вальса. Что уж он надумал в Харькове, неизвестно, но, видно, Миша ему не менее дорог, чем та свобода. Дело начато — и в это начало вплетается, расцветая, его собственная настоящая жизнь, которую он сдерживал до той поры, пока не исполнит свое главное предназначение. Сережа наклоняется, до последнего смотрит в глаза. Целует и одновременно долго вдыхает носом, как будто обжегся поцелуем. Задирая голову от наслаждения и встречая кожей сережины губы, Миша уверен теперь, что ему есть место в этой наступающей жизни. Он готов слепо и отчаянно следовать за своими богами — Муравьевым и Революцией. Готов — ради мечты. Он отворачивается, чтобы не задыхаться, массирует кожу головы, и Сережа млеет в его руках, покусывает мишино плечо, отодвинув рубашку под мундиром, с той же красивой уверенностью и жаром, которыми сопровождал свои революционные речи. — Здесь нельзя, хозяйка... Пойдем ко мне, скорее. — Как же по морозу, ты совсем раздетый. — Мне очень жарко, Сереж. *** Далеко в столице, за сотни верст, Северное общество настороженно следит за событиями при дворе, следующими одно за другим, выжидает правильную минуту, высчитывает дни. Они знают, что их поддержат остальные, стоит только начать. Лежа на подушках, Сережа улыбался. Прекратил тщетные попытки уснуть и под стук неугомонного сердца смотрел в будущее. В другом углу Миша шебуршал в поисках спичек. Наконец, зажег свечу и поставил около кровати. Сережа оглядел его с ног до головы. Ох и наследил же он на чужом теле! У самого саднила челюсть, слегка першило раздраженное горло и расслабленно пульсировала кровь в паху. Бестужев задумчиво жевал ус, щурясь на свет. — Когда выступаем? Сережа приподнялся на локте, потянулся к нему, чтобы ухватить за руку. — Ложись, пол же студеный. Завтра выспимся, поговорим с солдатами, а на рассвете тронемся. Что ты делаешь? Миша перенес свечку обратно к столу и, присев боком, принялся строчить, поскрипывая пером. — Засыпай. Я только матери напишу, чтоб ехала прямиком в Петербург. Они с Катей и... Они хотели погостить. — Только ни слова о главном. Ты же понимаешь. Они еще долго переговаривались вполголоса вперемешку с поцелуями, не слышали, как в сенях копошился дед Матвей, пристраивая какие-то тюки и свертки. И где он их добыл? Когда в горнице стихло, дед скользнул в приоткрытую дверь и тихонько задул свечу. На второй день Черниговский полк выдвинулся из Вознесенска в сторону Ржевской дороги, планируя обогнуть Киев и за месяц добраться до Петербурга, где 14 декабря 1825 года гвардейцы вышли на Сенатскую площадь, чтобы присягнуть Свободе, Равенству и Конституции.