Нежеланные чувства

Сана неторопливо пробуждается от сна далеко не с приятными ощущениями по всему телу. Помимо того, что его (не ясно отчего) ломит, так ещё и голова раскалывается, словно по ней не прекращая (и очень старательно) долбили на протяжении нескольких часов подряд. Подозрительно и ужасно неприятно. Девушка медленно разжимает заспанные глаза, лениво моргая пару раз, дабы убрать туманную пелену, и первым делом направляет всю сосредоточенность на ту часть, где отчётливо ощущается непонятная тяжесть. Ею оказывается, как ни в чём не бывало, покоящаяся на её талии чья-то рука. И эта самая чья-то рука ещё и мягко прижимает её за живот к своей умиротворённо вздымающейся груди. И так, к слову - рука и грудь явно мужская. Та-а-ак, где она и пора ли уже начать паниковать? Минатозаки, мысленно внушая себе спокойствие и только спокойствие, старательно успокаивает учащающееся дыхание, и пытается обвести как можно более сознательным взглядом спальную комнату, чтобы перестать так бояться неизвестного. И когда понимает - опасаться нечего, вслух тихо выдыхает с наступившим облегчением, расслабляя мышцы в объятиях. Покои знакомые. Она в квартире Чона. И снова переводит уже безмятежный взгляд на его руку, в мыслях усмехаясь. И как только она удосужилась не узнать эту красивую кисть и длинные пальцы? Руки Чона её тайный фетиш (главное, оставить это и дальше в секрете). Сана расслабленно прикрывает веки, чувствуя растекающееся по телу тепло, уже собираясь вновь вздремнуть часок другой, как вдруг... резко приходит то самое ясное осознание нынешней ситуации. Она. В. Квартире. Чона. Ч о н г у к а Какого хрена?! Глаза на сей раз распахиваются с настоящим ужасом, и куда уж резче. Боже, ну как так? Почему она у него?! «Нет, только не это!», — Сана растерянно сжимает искусанные губы, и стараясь не дёргаться, быстро оценивает весь масштаб катастрофы. А для этого, сначала надо отметить, она лежит в постели не голышом. Уже хорошо. Идём дальше. На ней очень свободная, и очевидно не её, белая футболка, кажущая ужасно знакомой (ага, интересно чья же она, а, Сана?). И по ощущениям, нижнее бельё тоже на своём месте (хоть это очень радует). А значит... они не переспали? Или..? Минатозаки уже кусает нижнюю губу чуть ли не до крови, отчаянно пытаясь вспомнить обрывки вчерашнего вечера. Ну же! Давай! В отличии от Цзы и Чеён, её память куда лучше запоминает стыдливые моменты жизни (к сожалению). Словно назло, мол вот, Минатозаки, я не позволю тебе позабыть какого это, вести себя неадекватно, находясь не в себе (проще говоря - меньше пить надо, дурёха). Ладно. Сана в уме всё понимает и со всем соглашается, и снова роется в памяти... Роется тщательно, роется, и роется, и- О нет. Нетнетнет Ч ё р т Они не то чтобы просто переспали... Не-е-ет, это слишком мягко сказано в их случаи. Они, чёрт возьми, трахались, словно дикие кролики, которые до этого годами (что совсем не правда) воздерживались. Набросились друг на друга: в его машине; в его ванной; в его спальне. А, ну теперь хоть понятно почему тело чувствует себя будто выжатым. По всем смыслам этого слова (как она вообще смогла очнуться?).       — Дура, — тихо выдыхает Сана, попутно мысленно раздумывая как можно осторожно выбраться из постели и конечно же из его объятий. — Настоящая идиотка, — продолжает та еле слышно ругать себя, принимая попытку максимально аккуратно убрать тяжёлую руку с талии, даже дышать перестаёт, но как только её холодные пальцы прикасаются к его, тёплым, происходит то, чего она боялась больше всего. Цепкие пальцы Чона резко хватаются за её хрупкое запястье, и тянут на себя, вынуждая тело перевернуться на спину. Теперь Сана дышит чересчур часто.       — В наше первое совместное утро, после спонтанного секса, ты также хотела по-тихому улизнуть от меня, если бы я вовремя не предпринял попытку остановить тебя? Неожиданный вопрос, и Сана затаивает дыхание. Но причина её реакции даже не в этом. Та смотрит на него растерянно, и вместо ответа, ей просто хочется навсегда запретить Чону впредь подавать голос после пробуждения. Её сердце чуть не взорвалось от переизбытка чувств! Он хоть понимает, что: во-первых, его голос сексуально хрипит; во-вторых, звучит с волнующим шёпотом; и, в-третьих, в купе с невинно большими глазами, беспощадно сводит с ума? Точно нет.       — Ты тогда испугалась, или пожалела о случившемся? Почему ему сейчас интересно именно то утро, когда они вечером напились до беспамятства, и не давая себе отчёта, сорвались, только на утро осознав что натворили? Он ведь вроде вчера говорил о желании поговорить о её решение больше не иметь с друг другом никакой связи. Или уже позабыл? И да, Чон не угадал насчёт предположений. Ни первое, и точно не второе. Она просто испугалась того, если не уйдёт тогда, то не сможет притворяться, и прямо в лицо выложит ему все свои чувства. Чувства, которые нафиг ему не сдались. Но он остановил, и они снова позабыли обо всём на свете, утопая в друг друге. Сана снова нервно терзает покрасневшие губы, кусая, а глаза растерянно бегут по его лицу, глазам, губам... и что-то в ней внезапно ломается от осознания, что она наделала, хоть дала себе слово держаться от него подальше. И это становится концом. Разум услужливо молчит, позволяя вместо себя заговорить тихому голосу, произносящему абсолютную ложь:       — Пожалела. Вот так вот просто оказалось взять и соврать любимому человеку, чтобы увидеть в его взгляде промелькнувшую боль, которую она никогда от него не добивалась. Что-что, но причинять боль людям Сана ненавидит. Но, всё-таки, причиняет...       — И жалеешь до сих пор? — следом любопытствует неуверенным тоном, будто сам не до конца желает знать ответ на заданный вопрос. Сане хочется истерично засмеяться в голос от вопроса, и пересказать о всех тех счастливых эмоциях, скопившихся в ней, пока она была его «временной девушкой». Ой, точнее, всего лишь секс-подружкой. Хотя, изменит ли это что-либо в их запутанных отношениях? Сана думает, что нет. Надеется не на что. И лёжа на спине, под нависшим над ней столь уязвимым Чонгуком, та рефлекторно прижимает обе руки к груди, и сжимает губы, не зная как ответить (точнее – соврать). А глаза так и блуждают по его красивому лицу. Он ожидает её ответа, выглядя при этом откровенно нервничающим, с нахмуренными бровями и серьёзным взглядом. Странно. Раньше он так на неё никогда не смотрел... Вечно равнодушный, постоянно безразличный, и ни капельки не заинтересованный. Так, что-то изменилось между ними?       — Сана, ответь, — тихо торопит тот, глядя так, словно больше ничего в его жизни не имеет значения, чем её признание. И она снова повторяет ошибку. Жестоко обрубает на корню все надежды. Считая, что им нет места в их "отношениях".       — Да, жалею... до сих пор. И как только язык повернулся так солгать? Сана не знает, однако его печальный вздох, и обнаженную боль в глазах, точно знает, ещё надолго запомнит (и не только в памяти).       — Я тебя понял. «Как, если я сама себя не понимаю? Подскажи, если можешь.»       — Тебе стоило рассказать мне правду раньше, — Гук не зол, а скорее разочарован (и кем именно ещё не понятно), когда приподнимается на локтях, и выпуская Сану из своего "плена", садится на край кровати, стопами упираясь на паркет. — И не вынуждать себя так долго спать со мной, видимо, делая одолжение, — растерянно, и так ранимо почесав за затылком, смущённый Чон склонив голову вниз, неожиданно выдыхает тихое: — Прости. За что именно, остаётся неозвученным, и Сана глубоко тонет в своих догадках. Наступает неловкая тишина, продлившая для двух запутавшихся в собственных чувствах людей будто вечность. Сана теряется, словно попадая в оцепенение. Он извинился... так искренне, как никогда раньше. Глаза неприятно пощипывает, и это становится для неё сигналом к действию. Нельзя показывать свою ему уязвлённую сторону. Тем более сейчас. После извинений ей остаётся только быстро высвободиться из (уже не такой тёплой) постели, и даже не умудриться неуклюже запутаться в одеяле. А после наспех схватив свою одежду с невысокого комода (почему она вообще на ней, а не на полу?) выскочить за приоткрытую дверь, сбегая в сторону ванной комнаты. Сане хочется как можно быстрее одеться, и убежать из чужой квартиры. Подальше от Чонгука. Потому что если он снова задаст ей вопрос "ты жалеешь?", она не сможет повторно соврать. Сломается, но честно признается ему: «Как я могу жалеть о лучших моментах жизни с тобой, Гуки?». Но, он не спросит, Сана уверена, а она так и не признается, в спешке покинув его квартиру, оставив столь одинокого и разбитого Чона одного с мрачными мыслями.

***

Услужливо открывшаяся дверца автомобиля резко вырывает хмурую Цзыюй из неприятных мыслей об вчерашнем телефонном разговоре с Тэхёном. Точнее, о том, как она, будто жалкая девчонка, не смогла взять себя в руки, и поддалась дурацким эмоциям. Беззвучно заплакала, а он всё понял, и даже предложил приехать. К счастью, Чжоу не поддалась искушению после его ответа на причину позднего визита, и тотчас сбросила вызов. На самом деле, просто испугалась своих чувств. Испугалась, что в порыве ляпнет жалостливое: да, приезжай, и успокой меня в своих объятиях, ведь мне невыносимо одиноко. Но, благо, вовремя смогла остановиться. Чжоу выходит из салона автомобиля со всей ей присущей грацией, ведь иначе не обучена. Её с пелёнок растили как принцессу, будущую аристократичную юную леди. И подобные повадки воспитания вряд ли можно изменить в себе. Крупный телохранитель, всем видом внушающий страх, закрывает за юной госпожой, и забрав из руки водителя мини багаж, следует за хозяйкой до самого входа. Дорога домой из больницы заняла ровно (полных бесполезных мыслей) час. Цзыюй проходит через заранее открытую парадную дверь в огромный длинный холл, и позволяя приветственно поклонившемуся дворецкому снять с себя бежевое пальто, устало вздыхает. Да уж, вроде должна радоваться возвращению в родной дом, но внутри почему-то нарастает странная тревожность.       — Мисс Цзыюй, Ваш отец просил сразу проводить Вас до его кабинета, как только вы вернётесь из больницы. Цзы всё также не двигается с места, обдумывая сказанное дворецким. И как поступить? Ослушаться или нет? Ей сейчас совсем не хочется пересекаться с отцом. И тем более обсуждать недавний инцидент. А она уверена, он обязательно захочет более подробно узнать о произошедшем, ведь в больнице толком даже ничего не сказал, ни то чтобы расспросил.       — Можешь не провожать, Хун, я сама дойду, — строго говорит та, всё-таки решив зайти к ожидающему её прихода родителю. Лучше сейчас всё выяснить, чем потом, томя себя в ожидании худшего исхода от непослушания.       — Как пожелаете, юная госпожа, — доносится за спиной, когда Цзы обходит их верного дворецкого, работающего на семью Чжоу на протяжении тридцати лет. Серьёзный, но очень приятный мужчина. Цзыюй он нравится, только вот она не обучена выражать в открытую свою симпатию. Никому. Отец, как и полагается, находится в своём просторном кабинете, в обществе личного секретаря и телохранителя. А вот они, честно говоря, Цзы совсем не нравятся.       — Проходи, и присаживайся там, — Чжоу кивает дочери на диван сбоку от высокого стеллажа с множеством старинных книг, и дождавшись когда та выполнит его указание, откидывается на спинку кресла, странно глядя на бледную дочь. Секретарь отца, Чхве Шин, стоящей возле рабочего стола, видимо занят изучением документа в руке, а телохранитель Кан Шихао, плохо говорящий на корейском из-за китайского происхождения, с виду выглядит невозмутимым. Однако тот постоянно находится в боевом режиме защиты хозяина, будто какой-то бесчувственный робот, чем его выдают крепко сжатые кулаки прижатые к бокам. Ни один из них не обращает внимание на присутствие дочери главы (в прочем, как обычно), и пожалуй, это единственное, чем они ей хоть малость приятны.       — Пригласи его пройти в кабинет, — неожиданно приказывает Чжоу секретарю, при этом не сводя внимательного взгляда с чуть напрягавшейся дочери. О ком он? Кого "его"? У них гости? И каким боком это касается Цзыюй? Ей уйти или остаться? Или это всё же и её касается? Девушка вопреки внутреннему уговору повернуться в сторону входа, и посмотреть на вошедшего человека, сдерживает себя, не обрывая с отцом взгляда. Но, тот сам первый его разрывает, и уже глядя на пришедшего гостя, вежливо чуть приподнимает уголок губ. Так, что происходит?       — Проходи, Тэхён. Сердце Цзы тут же пропускает пару громких ударов, как только слышит знакомое имя, а в горле резко становится сухо. Только не это. Только не он.       — Доброе утро, Мистер Чжоу. Нет, это точно он. Его голос она узнает из тысячи!       — Пришло время официально тебя представить моей дочери. Цзыюй, сама себе не давая отчёт в действиях, сильно сжимает руками мягкую ткань белых брюк на бёдрах, и не может заставить себя реагировать спокойнее, или хотя бы поднять на него взгляд, так и дырявя растерянными глазами белоснежный ковёр на полу. Что с ней происходит? Что за реакция? Ей стыдно из-за вчерашнего? Или неловко? Какого чёрта она не может взглянуть на него?!       — Цзыюй, — девушка вздрагивает от голоса отца, настойчиво позвавшего её по имени, и резко вскидывает голову, теперь упираясь взглядом в отцовские глаза. Они всё ещё выражают непонятные ей эмоции, а свои скачут как бешеные. — Ким Тэхён с сегодняшнего дня твой личный телохранитель. Он обеспечит тебе постоянную безопасность на протяжении семи дней в неделю. Ха-ха. Хахахаха Хорошая шутка, отец, хочет съязвить не верящее в услышанное Цзыюй, но не может, шокировано на него глядя. А в горле полностью пересохло, и даже когда она громко сглатывает, положение не меняется.       — Он будет сопровождать тебя везде, — последнее мужчина выделяет с заметным намёком, но Цзы будто в трансе, не желает возвращаться в реальность, и уж тем более принимать её. Этого не может быть. Он и так, как выяснилось, был её нянькой на территории отцовского клуба, а теперь станет им всецело? Нервный смешок. Вот на что хватает Цзыюй, неловко поднявшуюся с дивана. Спасибо, хоть ноги не подкашиваются. С ума сойти. Знала бы, что её ожидает такой ужасный сюрприз по возвращению домой, ещё надолго бы осталась в больнице. Да даже притворялась бы больной, лишь бы не выпускали оттуда.       — Я отказываюсь от нового телохранителя, у меня их, если ты не заметил, и так четыре есть, зачем мне он? — возмущённо задаётся та, не глядя тыча пальцем в сторону молчаливого Кима. Хочется неистово орать, а не спокойно озвучивать негодование. Но, она всё ещё воспитанная, послушная дочь, не желающая бунтовать. Просто, как оказалось, с отцом это не срабатывает.       — Я больше тебе не доверяю. Вот так вот просто — холодно и жёстко. У Цзыюй от шока подрагивает нижняя губа, а пальцы нервно сжимаются в кулак. Обидно до слёз, но она их никому не покажет. Она ведь сильная. По крайней мере, ей хочется в это верить. Но Боже, как же ей больно! Отец с такой лёгкостью при посторонних людях признался, что не доверяет собственной дочери, будто она какая-та беспризорная девка, редко ночующая в стенах дома. А ведь она никогда его не позорила! Слушалась, любила и уважала... до этого момента. Стыд, обида и боль слились в один большой клубок, давя своей невыносимой тяжестью на ранимое сердце Цзыюй. Столько горьких эмоций... так больно. Но она не ломает себя окончательно, жалко спрашивая отчего в любимом родителе возродилось недоверие по отношению к ней, единственной дочери. Она понимает, вспоминая ряд недавних событий: сбежала из дома, да ещё и наглоталась запрещённых таблеток, чуть не лишив себя жизни. Но только, разве это является весомой причиной нанимать ей, взрослой девушке, чёртову няньку в лице Ким Тэхёна? А если бы он узнал, что между ними произошло, так бы легко приставил его к ней? Хотя, какая к чёрту теперь разница? Цзыюй чувствует как в ней постепенно нарастает полное безразличие из-за разочарования, и холодное признание будто само едка вырывается из девичьих уст:       — А я больше не вижу смысла слушаться вас, отец. Цзыюй обиженно сжимает губы, дабы до конца сохранить благоразумие, и развернувшись от сердито напрягшегося отца, собирается покинуть словно давящий на неё кабинет, но тут же замирает на месте, видя его прямо перед собой. И давно он стоит к ней так близко? Хах, ишь какой ответственный. Уже даже успел напялить на себя чёрный костюм, классическую форму их телохранителей, которая на нём (как бы сильно не хотелось это признавать) смотрится совсем иначе, нежели на остальных. Чёртов, обаятельный дьявол. Он прекрасен, и Цзыюй впервые непроизвольно признаётся себе в этом. А его чуть вьющиеся волосы теперь подстрижены в аккуратную стрижку, придавая мягким чертам лица более серьёзный вид. А глаза... чёрт, Цзыюй их ненавидит, потому что всегда и бесконечно тонет в их беспроглядной глубине, не имея возможность выплыть. И сейчас, он смотрит на неё так, словно ведёт немой разговор, понятный лишь им, двоим, но она не хочет ему внимать... не хочет понимать, что он пытается до неё донести... нет, с неё довольно его дурацких игр. Это было последней каплей!       — Отойди, — ледяной, приказной тон звучит будто не своим голосом, и Ким... Чёртов Ким, к её огромному удивлению, беспрекословно слушается, отступая в сторону, позволяя расстроенной Цзы порывисто выскочить за дверь, убегая от унижения.       — Иди за ней! До Чжоу отчётливо доносится указание отца, намеренно сказанное в повышенных тонах, чтобы непослушная дочь услышала. И поняла – его приказам можно только слушаться, и никак иначе. И когда она бежит вверх по массивной лестнице к себе в спальню, в голове слишком много болезненных мыслей, а сердце стучит как сумасшедшее. И всему виной ненавистный Ким Тэхён, от которого хочется убежать прочь, или... всё же остановиться, и позволить догнать, чтобы потребовать объяснить: что, чёрт подери, ему от неё нужно?