Война между нами

Калинино — маленькая деревня под оккупированным Смоленском. 1942 год.  — Ночь коротка, спят облака, И лежит у меня на ладони Незнакомая ваша рука… Тонкие белые пальцы поудобнее перехватили пяльца, я откинула светлую косу за спину и песня продолжилась:  — Я услышал мелодию вальса И сюда заглянул на часок. Хоть я с вами совсем не знаком, И далёко отсюда мой дом, Я как будто бы снова Возле дома родного… Я знала, что бабушка сидит в своём кресле в сенях и старалась петь погромче, чтобы ей было слышно. За окном выл ветер, постукивали деревянные ставни, в печи трещали и дымили мокрые ветки. Хоть бабы и научились рубить дрова без мужиков, — рубить было нечего. Не было дров в деревне. Поначалу люди топили чем придётся: досками, старыми стульями, шкафчиками, а потом пошли в лес собирать хворост, чтобы не замерзнуть насмерть. Первый месяц зимы выдался холодным и ветреным, хоть пока и бесснежным. В лесу конечно могли загрызть волки. Тоже насмерть. Но отчаяние и мольба в глазах, трясущихся от холода детей толкала взрослых на такие отчаянные шаги. Да и лучше пусть сгрызут звери, чем медленно замерзать в своей хате. — В этом зале пустом Мы танцуем вдвоём, Так скажите хоть слово, Сам не знаю о чём.  — Аленушка! Лёна, принеси мне платок, с двери сквозняком тянет. — донёсся слабый голос и тут же затих в приступе сухого кашля.  — Бабуль, садись на моё место. В сени дымит, задохнёшься. — отложив рукоделие, стянула с кровати серый пуховой платок бабушки. Он был мягкий, как облачко, и пах хлебом. Бабушка всегда повязывала его на пояс, когда пекла.  — Не хочу. Тут окошко на речку выходит, люблю на неё смотреть. Я же здесь, в Калинино, всю жизнь прожила. Купалась в молодости в этой речушке с девчатами и деда твоего встретила — он у меня кушак своровал. — бабушка хохотнула, кутаясь в шаль. Я присела у её ног, приготовившись слушать. Я очень любила истории из её молодости, о их с дедом жизни, о маме… — Да… Раньше здесь все по-другому было. Молодежи да детей полно. Сейчас всех в город на фабриках работать согнали, али на фронт фашиста бить. Ах, Лёнка, жила б ты в моё время… женихи бы нам порожки оббили — свататься к такой красавице…  — Ба… — начала я, но осеклась, вздрогнув — в печке слишком громко треснула ветка. Я была чересчур мнительной — боялась странных звуков и примет, любила помечтать. Односельчане называли эту мою особенность блажью, бабушка же понимающе, по-доброму улыбалась, когда я рассказывала ей свой очередной «знаковый» сон. Я всегда удивлялась, как ей удалось воспитать меня в одиночку, совсем без строгости и наказаний, при этом привив все нужные человеческие качества. Договорить и додумать вопрос не успела, в окно, перед которым я только-только вышивала, постучали. Причём слишком сильно и слишком быстро. Так, здесь — в тихой глухой деревне в три хаты — никто никогда не делал. Плохое предчувствие кольнуло в груди и сердце гулко забилось в горле. Что-то нехорошее случилось. Подскочив с дощатого пола, рванула к двери и, отперев засов, выскочила на крыльцо. Баба Маша — наша знахарка, — врача сроду в Калинино не водилось — тут же ринулась в дом, оттолкнула, явно даже меня не замечая, и замерла перед бабушкой в полурастегнутой фуфайке.  — Зоя Трофимовна… — её низкий зычный голос, которым она гоняла свору своих малышей, слышный на в округу, сейчас звучал наредкость тихо и неуверенно. — Немцы в деревне. Я вздрогнула. Страх — липкий, животный, дикий страх — пригвоздил меня к деревянным, грубо срубленным, ступеням. Хотелось завопить — дико, громко, с надрывом, чтобы выплеснуть всю свою панику и ужас, но я, на удивление, могла только растерянно смотреть на бабушку. Которая вдруг слабо улыбнулась и прикрыла глаза, откинувшись на спинку своего кресла.  — Jeder verlässt sofort das Haus. Jeder Ungehorsam — аusführungf! (Всем немедленно выйти из своих домов. Любое непослушание — расстрел!) — немецкий говор, раздавшийся совсем близко, вывел из ступора и меня и Бабу Машу, и она ринулась на улицу, а я к бабушке, по-прежнему сидящей неподвижно.  — Бабушка! Ба-а-абушка! Что делать? Что нам делать?! Мне страшно! Единственный родной человек на этом свете открыл глаза и посмотрел на меня. Серьёзно, прямо, без свойственного взрослым умилённого снисхождения к детям, так, как никогда до этого не смотрел.  — Я очень люблю тебя, Алёнушка. Ты выросла именно такой — какой тебя хотела видеть Катенька. У тебя чистое сердце и добрая душа. Твоя мама гордится тобой там. Ничего не бойся, моя ласточка. Главное — не показывай им страху. — бабушка погладила меня по волосам, стянула с косы красную ленту и зажала её в руке. Я утёрла слезы рукавом платья и вцепилась в её худые плечи, обмотанные пуховым платком.  — Wir werden jedes Haus überprüfen. Alle, die es wagen, sich zu verstecken, warten auf einen schmerzhaften Tod! (Мы проверим каждый дом. Всех, кто посмеет спрятаться ждёт мучительная смерть!)  — Пойдём, бабушка! — потянула я её за локоть. — Убьют ведь!  — И так убьют, фашисты проклятые. — усмехнулась бабушка. — Пусть заходят в хату, псы немецкие, тут расстреливают. Не сдвинусь с места.  — Ба-а-а! — взвыла я, с мольбой уставившись на неё.  — Ты иди, Алёна, только тихо. Может помощь кому нужна — детей одеть, али свёрточек еды собрать. Многие сейчас в лес побегут и ты беги. Он дремучий, немчура не полезет туда.  — Нет, бабушка, нет! Ты что такое говоришь! Я ни за что тебя не оставлю! Пойдём вместе, ба, ну пожалуйста! — сжимая в кулаке край платка, умоляла я, косясь на приоткрытую дверь.  — Куда мне старой, по пням скакать. Иди говорю, Алёна, я своё уже отжила, долг перед Богом и дочкой покойной выполнила — такую умницу взрастила, а ты ещё можешь кому-то помочь. Беги, Лёнушка, беги! Нельзя односельчан без помощи перед вражиной оставлять. — бабушка твёрдой рукой отцепепила моё рыдающее тело от себя и поплотнее запахнула мою куртку.  — Ба… — хрипло, вороной прорыдала я в отчаянии. Как можно было идти?! Как можно оставить бабушку на растерзание фашистам?!  — Помогите кто-нибудь!!! — от дикого визга с улицы задрожали стекла.  — Давай, Алёна! — вдруг сурово закричала на меня бабушка. — Я растила тебя жалостливой девочкой, готовой всем прийти на помощь! Не разочаровывай меня, Ласточка. Сама не понимая, что творю, я кинулась прочь из дома. Слезы душили и застилали глаза, а грудь ныла в невыносимой тоске. Я не могла бросить бабушку и не могла остаться, не попытавшись никому помочь. Чувства — такие разные, разрывающие душу, драли на части. Оглянувшись вокруг, задрожала от ужаса. Серые мундиры — совсем близко, крики о помощи, грохот стекла. Со всех ног побежала в соседний дом, где Лизавета Петровна, отправившая на фронт своего мужа и старшего сына ещё в сорок первом, пыталась потеплее укутать троих своих ребятнят. Все погодки — плакали и крутились, мешая застегнуть пуговицы и завязать шарфы.  — Я одену их, теть Лиз, собирайте им покушать и накиньте что-нибудь сами. — я с разбегу бухнулась на колени перед самой младшенькой — Леной и дрожащими пальцами начала кутать её в разрезанное шерстяное одеяло. Пытаясь сделать все как можно быстрее, мы, с обреченно молчавшей женщиной, метались из угла в угол, от ребёнка к ребёнку. Наконец и малышня почувствовала беду, и притихла, зыркая по сторонам большими, блестящим глазами. Я стянула с себя расшитые узорами самодельные варежки и натянула их на Надю, зябко скручивающую побелевшие пальчики. Тетя Лиза всучила старшему Андрюшке мешок с вещами и толкнула всех троих к выходу, но вдруг вернулась и крепко обняла меня.  — Храни тебя Бог, Алёна. Я стояла и наблюдала, как робеющая перед фрицами мать, то и дело оглядывалась назад и упорно тянула детей вперёд, пока они не скрылись в непролазной лесной чащобе. Выдохнув морозный воздух, показавшийся раскалённым, тоже сделала шаг в ту строну, но замерла, качнувшись вперёд от удара в спину.  — Was für ein russischer Selbstloser und dummkopf bist du! Du bist taub? Hast du nicht den Befehl gehört, dich am Brunnen zu versammeln? Ging! (Какие же вы русские благородные и тупые! Ты что глухая? Не слышала приказ собраться всем у колодца? Пошла!) — выплюнул враг, обошёл меня и теперь гнал вперёд, как скотину на убой, подталкивая дулом оружия. Я усмехнулась, совсем как бабушка и спокойно пошла куда велено, словно и нет за моей спиной фашиста. Так даже лучше, что не дали убежать. Её волю я выполнила — по мере сил помогла ближнему и теперь умру вместе с ней. Мы вдвоём отправимся к маме. Колодец, как раз располагался прямо в центре деревни, он и до этого служил людям местом всеобщего сбора, на праздники да поминки. Теперь сгорбленные, трепещущие в ужасе односельцы — женщины, дети и старики — совсем не понимали, как могли радоваться чему-то на этом месте. От него исходил смрад отчаяния. Я встала с самого краю испуганной толпы, погладив по горбатой спине совсем раздетого деда Остапа. Стянула с головы платок и накинула на него, на что он слабо улыбнулся мне беззубым ртом. Немецкие солдаты — целый отряд арийцев в серой форме с нашивкой СС и птицей на фуражках. Большая их часть окружила жителей деревни, остальные громили хаты и сараи, вытягивали силой тех, кто не захотел выйти по доброй воле. Мой взор все время упорно возвращался в родному дому с бабушкой в самом конце. С каждой следущей выбитой немцем дверью, сердце все сильнее камнем давило на грудь. Вперёд вышел офицер, он отделился от группы трёх немцев, что-то обсуждающих в стороне — видимо старших по званию, поднял правую руку и произнес:  — Heil Hitler! (Слава Гитлеру) — эсэсовцы последовали его примеру и повторили за ним три раза. Не содержавшись, я сморщилась в отвращении. Все равно помирать, ради чего сдерживаться?  — Diejenigen von euch, die dem Großen Reich nicht nützen können, werden zerstört. Der Rest — wurde in den Bereich des Kommunikationszentrums verlegt. Wie viele sprechen Deutsch? (Те из вас, кто не сможет принести пользу Великому Рейху, будут уничтожены. Остальные — перевезены на территорию местонахождения узла связи. Кто говорит по-немецки?) — Ja, vor allem wird diese Schönheit dem Reich zugute kommen. (Да, особенно та красавица пойдет на пользу рейху.) — похабно ухмыльнувшись, один из солдат кивнул в сторону Глаши — внучки бабы Маши, темноволосой и высокой — и прикурил сигарету. Сказано было тихо, так, чтобы не услышал их командир, но я стояла с самого края и поняла. Волна липкого омерзения подкатила к горлу, а щеки неистово покраснели. Все молчали, недоуменно переглядываясь. Немецкий в деревне не понимал никто, кроме меня, Ганса и его матери Марты, но признаваться в этом никто из нас троих не хотел. Марта со своим семилетним сыном Гансом бежала из Германии от своего мужа, который сильно их бил, в вагоне кандидатов в солдаты СС, как только началась война. Выпрыгнули из поезда в Вязьме, но устроиться там не смогли, женщина совсем немного говорила по-русски и никто из местных жителей не захотел иметь с Мартой дел, опознав в ней немку, хотя она взяла с собой много денег. Пожалел плачущего на перроне Ганса дед Остап, усадив бедную женщину и ребёнка в свой старый мотоцикл и привезя в деревню. Вопреки ожиданиям Марты, никто из нас не возмутился появлению немцев, не попытался выгнать или навредить. Общими усилиями сделали из бесхозного сарая добротную хату, помогли с едой и одеждой. Бабушка тогда с улыбкой смотрела, как я шью из обрезков одеял Марте куртку и говорила:  — Это правильно всем нуждающимся помогать, это самим Богом велено. И что, что с земли вражеской, плохих наций не бывает, земель тоже. Это все от человека зависит, что у него вот тут. — она коснулась морщинистой рукой груди. — Ты главное про себя думай, Алёнушка, про свои дела. Все мы перед Богом едины, каждый сам за себя станет отвечать. Кто бы перед тобой не стоял — фриц, партизан или герой Советского Союза — всегда оставайся человеком. Ганс меня и выучил немецкому. Остальные не захотели, кому некогда было, кому сам язык иродов неприятен, а мне интересно. Работы особой нет — занять себя, книжки я все в селе перечитала, они дорогие были — редкость, а так хотелось что-то новое узнать, это же так интересно — другая страна, другие люди. Откуда взялась у них такая злость, такая жестокость? Почему они стали настолько бесчеловечны, что убивают невинных? Это же дико, противоестественно, неправильно! Люди не должны убивать друг друга! Но Ганс сам не знал, что мне ответить, они с матерью, как и мы боялись немца. Они — своего отца, мы — армии фашистов. Узнай сейчас солдаты, что их земляки бежали из Германии и жили среди нас, а немецкий мальчик дружил с русской и обучал её немецкому — Марту и Ганса незамедлительно убьют. Или отправят домой, что для них ещё хуже. Так что мы молчали вместе со всеми, старательно делая непонимающий вид.  Не дождавшись ответа, офицер резко вытянул вперёд руку с пистолетом и прострелил ногу стоящему впереди и прикрывающему собой детей старику. Люди закричали, дедушка Федор закряхтел и повалился на колени. Я онемела от кошмарного зрелища, зажав раскрывшийся рот руками.  — Wenn keiner von Euch jetzt mit mir Deutsch spricht, werde ich die hilflosen Geeks lange und schmerzhaft töten! Ich wiederhole die Frage: wer kennt Deutsch? (Если никто сейчас не заговорит со мной по-немецки, я буду убивать ваших беспомощных выродков медленно и мучительно! Я повторяю свой вопрос: кто знает немецкий?) — дуло пистолета нацелилось на другую ногу старика и я непослушными губами торопливо прошептала:  — Ich. (Я.)  — Wer hat das gesagt? (Кто это сказал?) — фашист-офицер окинул взглядом толпу, не расслышав моего тихого блеяния. Я и сама не ожидала, что прозвучу так, видимо страх парализует даже голос. Солдат за моей спиной, о котором я уже успела позабыть, проникнувшись болью знакомых людей, неожиданно слишком сильно толкнул меня своим оружием и я, совершенно растерянная, ощущая как леденеет в жилах кровь, а ноги каменеют и совершенно не слушаются, полетела вперёд, подскальзываясь на мокрой прелой земле. Приземлилась в шагах двух от толпы на колени и ладони, крепко зажмурившись. Причитания и бормотание молитв затихло. Я сделала несколько вдохов, пытаясь заставить тело не поддаваться страху, не подводить меня. Я должна принять смерть не робея. Повторив это про себя несколько раз, распахнула и гулко сглотнула. Прямо перед моим носом — два идеально вычищенных сапога и заправленные в них серые штаны. О нет. Я распласталась у ног фашистской гадины, забравшей у меня самое дорогое, прямо лицом в его обуви! Ошалев от дикой яростной ненависти, вскинула широко распахнутые от гнева глаза вверх и встретилась с спокойным изучающим взором серых вражеских глаз. Бесчеловечная тварь.  — Sprechen sie Deutsch? (Вы говорите по-немецки?) — повернулся ко мне эсэсовец, искалечивший дедушку. Злость привела в чувство и я наконец неуклюже поднялась на ноги, подавив желание обтереть грязь с рук о чистую серую форму владельца злосчастных сапог. Тот — явно самый главный из них — весь увешанный медалями — так же насмешливо разглядывал меня, словно дикого, незнакомого ему доселе зверька. Откинув растрепавшиеся без ленты волосы, процедила:  — Ja. Ich spreche gut Deutsch. Ich Schreibe auch. (Да. Я хорошо говорю по-немецки. Пишу тоже.)  — Sehr gut. Diese und die Jungen Frauen — ins Auto. Teilen Sie Sie selbst. Rest in Scheune und verbrennen. (Очень хорошо. Эту и женщин, которые понравились — в машину. Остальных в сарай и сжечь.)  — Was? Nein! Nein. Nein. Nein. Was wollen Sie von mir? Tötet mich auch! Ich gehe nirgendwohin! (Что? Нет! Нет. Нет. Нет. Что вы от меня хотите? Убейте и меня тоже! Я никуда не поеду!) — солдаты с энтузиазмом принялись исполнять поручение. Всех девушек моего возраста они грубо хватали за руки и волоком волокли по земле к машинам. Другие — стали гнать стариков, женщин и детей к самому большому сараю. Дети истошно закричали, они чувствовали острый ужас взрослых, хоть и не понимали до конца что происходит — атмосфера смерти источаемая усмешками этих чудовищ, давила, душила крепкими холодными руками. Повисший в воздухе тошнотворный запах крови и колючего вонючего страха, обреченности, бессильной ненависти, теперь всегда будет возвращать меня в этот день. Меня заполнило безумие. Иначе это помешательство назвать нельзя. Я кинулась в сторону офицера, к ногам которого упала и выхватила его пистолет из кобуры, висящей слева, и приставила к виску. Немец совершенно даже не двинулся с места, только затянулся сигаретой. Оружие так и норовило выпасть из неистово трясущейся руки, еще и скользкой из грязи, но я упрямо сжимала его все сильнее, пытаясь понять как оно стреляет. Они не увезут меня. Не будут трогать своими грязными кровавыми руками, не заставят переводить им, или что они от меня хотят. Лучше сдохнуть.  — Ох! В Аду сгорите, аспиды! Детей не трожь, ирод! Я вздрогнула, одичало уставившись в сторону своего дома. Немец. Он толкал мою бабушку вслед за остальными к сараю. В исступлении завопив, бросилась к ней, готовая разорвать фашистами прямо зубами, но врезалась в тело их главного. Он отмер, откинув окурок и переградил путь, на попытку обойти до боли вцепился в плечо.  — Lass es fallen! Lass mich! Bitte! (Отпусти меня! Отпусти! Пожалуйста!) — в истерике я пыталась вырваться, но у двух двухметрового фрица была стальная хватка. — Fass sie nicht an! Nicht anfassen! Bitte sag ihnen, sie sollen sie nicht berühren! Ich werde tun, was du sagst! Ich werde alles tun, lass sie einfach gehen! (Не трогайте её! Не трогайте! Пожалуйста, скажите им, не трогать её! Я сделаю то, что вы говорите! Я сделаю все, только отпусти её!) — удивительно, на что может сподвигнуть страх за любимого человека. Сейчас я умоляла безбожного нациста, отчаянно тараторив, прикусывая язык. Вцепившись в его мундир, метаясь взглядом от его лица к бабушке, остервенело пытаясь вытрясти из него эту злость ко всему живому. Пыталась вырваться, но каждый раз упиралась в вражескую грудь. Я действительно была готова выполнить любой их приказ, лишь бы они не причиняли бабушке боли. Что угодно, все, на что способна.  — Ich bitte Sie… (Я прошу вас…) Он был высокий, даже слишком, и очень крепкий. Не знаю на что я надеялась, бросаясь на него и пытаясь вырваться, я едва доставала ему до плеча. Широкая грудь совсем не содрогалась от моих ударов, а большие ладони будто бы пытались выломать мои плечи. Но надежда — безумно бессмысленная и ослепляющая, горела меж рёбер. Он же такой же человек, как и я, как и мы все! Нельзя же ничего не чувствовать! Невозможно носить в груди камень вместо сердца! Да, это очень глупо и наивно так полагать, на разве можно запретить себе верить? Он заткнул меня взглядом. Резко изменившимся, твёрдым и колючим. Едва ощутимо скользнул пальцами по кисти, забрав свой пистолет и оторвал меня от своей формы.  — Herr Oberführer Neumann! (Господин оберфюрер Нойманн!) — позвал кого-то мужчина, не отводя от меня взгляд. К нему тут же подбежал один из тех трёх офицеров, стоящих отдельно. — Ich habe keine Zeit für diesen Dreck. Es dauert lange, bis das Kommunikationszentrum erreicht ist. Nimm die Frauen und geh sofort. (У меня нет времени на эту грязь. До узла связи ехать довольно долго. Забирайте женщин и уезжаем немедленно.)  — Wie Sie bestellen, Herr Gruppenführer. (Как прикажете, Господин группенфюрер.)  — Wirf dieses Aas, wir gehen! (Бросьте эту падаль, мы уезжаем!)  — Aber wir müssen sie zerstören! (Но мы должны их уничтожить!) — солдат, пинающий деда Федора, не способного идти из-за раны в ноге, решил возразить, в то время как остальные оставили жителей деревни и двинулись к машинам. Похоже, я поняла правильно и эти офицеры — высокого звания, раз им все так подчиняются. Я с замиранием сердца проследила как бабушке помогли подняться с земли. Она оглядывалась по сторонам, наверняка в поисках меня. Она не понимала немецкого и не поняла приказа: «забрать женщин».  — Soldaten, die das Große Reich repräsentieren, müssen ohne Zweifel Befehlen gehorchen! Die deutsche Armee ist Ordnung und Disziplin! Wir müssen zeigen, wie viel Macht und Macht Deutschland hat! Und argumentieren Sie nicht für die Gelegenheit, gegen den schwachen russischen Müll vorzugehen! (Солдаты, представляющие Великий Рейх, должны беспрекословно выполнять приказы! Немецкая армия — это порядок и дисциплина! Мы должны показывать, сколько силы и власти у Германии! А не спорить, за возможность расправиться с немощной русской рухлядью!) — прогремел низкий голос прямо рядом со мной. Этот самый главный эсэсовец в измятом мною мундире. Немцы тут же вытянулись и заторопились, а он резко развернулся и пошёл прочь. Я ошарашенно крутила головой, вытирая лицо грязными ладонями. Люди притихли, не решаясь выходить из сарая и говорить пока фрицы не уедут. Как оказалось — жить очень хочется всем. Несмотря на заверения о готовности умереть за Родину. Меня ухватили за шкирку и швырнули вперёд, так, что куртка затрещала. С бабушкой я встретилась глазами, когда два молодых солдата запихивали меня в машину рядом с Глашей и другими девушками, которых фашисты посчитали «полезными». Её поддерживала, не давая упасть Людмила Самфоновна, она замерла, приложив руки к груди и одними губами, сильно побледнев, произнесла:  — Алёнушка…  — Я люблю тебя, бабушка. Очень люблю. — сглатывая ком в горле от удушающих рыданий, так же беззвучно в последний раз призналась я ей. Бабушка уже оседала на землю, глотая слезы. Её лицо посерело и сморщилось, а я никак не могла насмотреться, пытаясь как можно лучше запечатлеть её образ в своей памяти, чтобы возвращаться к нему, когда будет становиться невыносимо тяжело. Я заставила губы разъехаться в слабой улыбке, чтобы она запомнила меня такой.  — Bewegung! (Шевелись!) Меня грубо толкнули внутрь и захлопнули дверь, машина тут же поехала, а я смотрела в сторону родной деревни, пока та совсем не скрылась из виду.