Война между нами

«Шайсе, как же хочется спать!» — эта мысль крутилась в голове группенфюрера, как заевшая пластинка, назойливо выползая каждые 10-15 минут. Дитрих был зол, голоден и абсолютно вымотан. Он не спал двое суток — ночью особенно сильно начинала ныть рана в плече, да и поручения оберстгруппенфюрера следовало хорошо обдумать. То, что именно ему вверили планирование столь важной операции не могло не льстить самолюбию немецкого офицера, он все-таки действительно долго и упорно трудился, создавал себе репутацию, чтобы сейчас по праву входить в верхушку политической элиты Германии. Ему не раз лично выражал признательность сам рейхсфюрер за стратегически-грамотное планирование и проведение операции, отдавал должное его блистательному умению предвидеть все возможные исходы и тактически верно обернуть в свою пользу каждый. Его ценили в рейхстаге. Но сейчас, подыхая от усталости и боли в затылке, он задавался вопросом, почему спокойно не отдыхает в своём доме в Германии, а топчет навоз в какой-то беспросветной глуши, наблюдая как молодые солдаты — скудоумные и недальновидные — трепали стариков, с видом будто бы именно это их важнейшая священная миссия перед Третьим Рейхом. Дитрих Гофман вообще во многом не поддерживал пропаганду политической идеологии национал-социализма* (официальная политическая идеология в нацистской Германии (фашизм)), эта война велась не «на холодную голову», ведь головы многих командиров были забиты слепой свирепостью и фанатичностью — этим он оправдывал многие неудачи немецкой армии, которая явно превосходила числом и качеством обмундирования советскую. Война — это расчёт и анализ ситуации, это правильное использование ресурсов, выжидание подходящего момента. А не безумная мясорубка всех подряд. Зачем он вообще приехал в это захолустье?! Впрочем, ответ нашёлся сразу: несколько офицеров в подробностях вспоминали вслух, как впятером досмерти затрахали переводчицу, работающую на рейх. Она была нужна, Дитрих пока точно не знал зачем, не до конца разобрался в сути операции, собираясь заняться этим, как только займёт свою квартиру в городке под Смоленском, где был организован узел связи. Так, отряд, порученный ему, заезжал в каждое попадающийся по пути посёлок, чтобы найти замену трупу переводчицы и вместе с тем утолить жажду крови, расстреливая население и забирая молодых девушек — развлечься. Это сейчас и бесило больше всего. Он — немецкий офицер прославляющий величие Германии! Ему совершенно не доставляло никакого морального удовольствия убийство немощных стариков и детей, неспособных дать отпор. Он тоже мог вызвериться, ему даже это было необходимо время от времени, но это удавалось только в бою с вооружённым мужчиной или… в сексе. Да, он был груб, где-то даже жесток, но под ним женщины хотя бы не умирали от кровотечения. Здоровому мужчине 32-х лет сложно отказаться от своих потребностей, даже в условиях ведения войны. Тем более, что утолению желания эсэсовцев способствовало все: русских женщин не кому было защищать, применив грубую силу немец мог взять любую понравившуюся и убить после. Вообще, все принципы нацизма отрицали даже намёк на возможность связи офицера Гитлеровской Германии с русскими девушками, им должна была противить сама мысль об этом. Но шла война. Недели и месяцы в дали от дома, грязь, кровь и пыль. Дикая невыносимая усталость и такое же невыносимое желание. Да и никаких преград, кроме ожидаемого отвращения, которого у голодных солдат и в помине не было, не существовало. И сейчас, прикуривая сигарету, облокотившись на машину, Дитрих размышлял, что неплохо было бы взять одну из русских себе и выпустить пар. Ему необходимо было расслабиться, чтобы спокойно наконец заняться обдумыванием стратегии операции. В оккупированном городе тоже, наверняка есть женщины, но сейчас была возможность выбрать, а там, на месте, уже придётся довольствоваться тем, что есть. Боевая операция. Это очень важно, в сторону Смоленска двигался отряд Красной Армии, которому партизаны доложили, что под Смоленском расположился узел связи немцев и туда их пребывает все больше. Но фашистская разведка тоже не бездействовала: командование было вовремя оповещено об угрозе. Как раз таки, на фоне этих событий, группенфюрер Дитрих Гофман и был отправлен сюда прямиком из Германии, сразу после встречи с рейхсфюрером. Он, как обычно, много говорил и много пил, к концу аудиенции потеряв суть разговора. Но Дитрих, по обыкновению, вычленил из его развязной болтовни главное и принял стопку засекреченных папок, решив, что лучше возиться в бумагах, чем расспрашивать захмелевшего офицера.  — Herr Gruppenführer! Es gibt eine Frau, die Deutsch spricht. (Господин группенфюрер! Здесь есть женщина, говорящая по-немецки.) В этой дыре и кто-то образованный? Ещё и женщина? Дитрих откинул окурок и пошёл вслед за солдатом, решив, что удовлетворение своего любопытства приятное дополнение к разминке занемевших в машине ног. Они толпились у какой-то кирпичной постройки — жители деревни. Группенфюрер окинул скучающим взглядом трепещущую толпу. На автомате заприметил несколько молоденьких девушек — на удивление простых и безвкусных, с глупыми, заискивающими лицами.  — Wer hat das gesagt? (Кто это сказал?) — прогремел голос оберфюрера, следом — тихий короткий вскрик и форму Дитриха обдаёт грязью. Светлая голова, длинная белая шея и дальше, тело, завёрнутое в изодранную тряпку — прямо у его ног. Девушку вытолкнули из толпы прикладом. Нойманн уточнил, действительно ли она говорит по-немецки и Гофмана пронзили два ледяных голубых глаза, обрамлённых густыми белыми ресницами. Эта женщина, единственная образованная в этом гадюшнике. Она смотрела прямо на него, яростно, с каким-то ярко выраженным чувством невероятной силы. Неожиданно спала сонливость, погребенная под тяжестью вспыхнувшего инстереса и страсти. Русская, словно бы, бросала ему вызов этим красноречивым горящим взглядом, не стесняясь глядя в глаза, когда даже офицеры званием ниже вежливо опускали взор вниз. Светловолосая кое-как выползла из лужи и выпрямилась, гордо вскинув голову, как будто находилась на приёме у самого фюрера в дорогом платье, а не стояла посреди навозной кучи в захудалой деревеньке, укутанная в старую куртку. Эта откровенная провокация, читающаяся во всем: позе, улыбке и презрительном спокойном взгляде, наводила на определенные размышления и фантазии. Это было… интересно.  — Ja. Ich spreche gut Deutsch. Ich Schreibe auch. (Да. Я хорошо говорю по-немецки. Пишу тоже.) — отчеканила она с сильным акцентом, но вполне сносно. Ожидаемо, оберфюрер приказал забрать её и других, подходящих для утех солдат, а бесполезных сжечь. Поднялся дикий визг и его головная боль обострилась. Эсэсовец не переносил этого шума, предпочитая сидеть в машине во время зачистки. Сейчас было самое неподходящее время, чтобы изменять привычкам и он уже собрался уходить, поправив фуражку, но замер в изумлении. Девчонка-переводчица выхватила его пистолет и поднесла к голове, но выражение паники на её лице выдавало неумение пользоваться оружием. Обладая великолепной выдержкой офицер даже не дёрнулся, оставаясь бесстрасным, лишь глазами пристально следя за ней. Хотя на самом деле вдруг подумал, что это первая женщина после Агаты, способная его так удивить. Плохое сравнение. Дитрих видел многих пленных, хотя в основном женщин, но эта русская не была похожа ни на одну из них. Она не боялась и не молила о пощаде, не испытывала облегчения от того, что не будет сейчас сожжена. Наоборот, вопила, чтобы её убили, причем уже на едва понятном немецком, бессвязно. Он не знал, умиляет его эта отчаянная кровожадность или злит. А когда девушка перестала кричать, что никуда не поедет и кинулась на него, снова тараторя что-то неразборчивое, Дитрих подумал, что этой русской не стоит доверять такую важную миссию, как работа на рейх, она явно больна. Пришлось схватить её за руку, удержав на месте. Светловолосая забилась в его руках, раненной птицей, растеряв всю свою воинственность, лишь колотя по груди маленькими кулаками, она теперь молила его о чём-то, но, вероятно от страха, так непонятно, что мужчине пришлось напрячь слух, чтобы разобрать её слова.  — Fass sie nicht an! Bitte sag ihnen, sie sollen sie nicht berühren! (Не трогайте её! Пожалуйста, скажите им, не трогать её!) — как говорится; кто хочет, тот всегда найдёт, вот и он с трудом, но разобрал её речь. Её голубые глаза лихорадочно бегали из стороны в сторону и, проследив за ними, Дитрих увидел старую женщину, кричавшую что-то на солдата. Знакомая или родственница? Почему, увидев, что её гонят в сарай, она перестала просить убить её, и стала умолять его? И как она вообще догадалась, что он может отдавать такие приказы? Все в ней — было как-то до боли знакомо и, в то же время, удивительно. Словно в огромной стае воробьев затесался один белый.  — Ich bitte Sie… (Я прошу вас…) — голос сел, стал сиплый и хрипящий, лицо немного припухло от рыданий, но это, как ни странно, ничуть его не портило. Наверняка, если хорошо обдумать и проанализировать ситуацию, то можно найти логичную причину его поступка. Да, их полно, правильных и разумных объяснений. Потому что такие черты своего характера, как жалость и сострадание он давным-давно выменял на возможность называться одним из лучших офицеров войск СС. Просто идеальная машина для убийств. И эти огромные, умоляющие глаза и дрожащие на светлых ресницах капли, совсем не тронули и не повлияли на следующие слова:  — Nimm die Frauen und geh sofort. (Забирайте женщин и уезжаем немедленно.) Рявкнул со всем раздражением и нетерпением, так, что оберфюрер не посмел возразить или задать вопрос. Дитрих оттолкнул от себя русскую, которая до побеления пальцев сжимала его китель и быстрым шагом направился к машине, по пути отчитав кого-то. Ему срочно требовалась горизонтальная поверхность, тишина и время обдумать своё странное поведение и, совершенно не свойственные ему, ощущения. Он этого не любил — не понимать, что происходит, не контролировать себя. Групперфюрер ненавидел это чувство потери контроля над ситуацией, в особенности, когда тебя начинают предавать собственные принципы. Все-таки, он — стратег и не переносит внезапных необдуманных решений. Переводчицу нужно будет забрать себе, как только он выспится, займётся ею. Если судить по нынешнему его нервному состоянию, то придётся постараться, чтобы не убить девчонку раньше времени. Искать новую в этой варварской стране по такому холоду абсолютно не хотелось. Хорошо, что свою службу он начал простым лейтенантом и был в северных странах — закалился. В России было холодно и снежно, а воевать в непривычных условиях — трудно, требуется время приспособиться. Молодые солдаты замерзали на фронте от непереносимого мороза. Дитрих и сам по себе не был столь чувствителен, ещё и десять лет службы сделали своё дело. Но этот озноб все равно был неприятен. Наконец его отряд стал слаженным и организованным, через несколько минут даже овчарки смирно сидели в машинах, хотя к ним вопросов и не было — собаки были надрессированны и, в отличие от солдат, беспрекословно подчиняясь командам, читая их во взгляде. Машины и мотоциклы поехали и мужчина проводил взглядом разграбленное село.