Сезон Цую

Азбукой Морзе дождя перестук. Лишь сливы цветку Понятен Цую язык… (Японская поэзия «Язык Цую…»)

      Раньше я думал, что печали случаются гораздо чаще, чем радости. Жизнь — это страдание, и потому — зло. Какой человек назовёт себя счастливым и скажет, что у него всё точно так, как ему хочется, а не наоборот? Трудно найти такого, зато каждый чем-то недоволен. Претерпевает, скорее, страдания, чем радости, а если последние и случаются, то печалей, неустроенности, неудовлетворённости всё равно больше.       Каждое утро я вставал с постели, словно в зыбком тумане, машинально одевался и брёл на кухню. В пустом холодильнике нет и никогда не было нормальной еды — только бутылка минералки да просроченный соевый соус.       Я выходил из дома и, пока шёл до метро, выкуривал сигарету. Такую же горькую и мерзкую, какой представлялась мне собственная жизнь в последние три года.       Может, когда-то я и был лучшим, подающим большие надежды на успешное будущее, но это всё давно в прошлом. Я больше не герой. Теперь работаю в агентстве отца на подхвате. Вернее сказать, сижу в архиве, перебираю и сортирую папки с личными делами бывших и нынешних героев, которые состоят или состояли в агентстве. Те, кто работает, и вновь пришедшие — на одной полке, ушедшие и погибшие — на другой. Веду статистику, насколько хорошо агентство справляется за месяц, а в конце года — за год. Параллельно отслеживаю работу других агентств и других героев.       Интересного, конечно, мало, но я смирился.       Теперь моя жизнь изменилась. Она стала похожа на повозку, и лошади, которые были запряжены в неё, понеслись, а вожжи выскользнули у меня из рук.       Так я считал, пока не случилось со мной… Даже не знаю, как назвать это событие или связанный с ним период моей жизни. Несчастье или счастливый случай? Но не буду забегать вперёд. Скажу только, что, пытаясь понять суть происходящего и не натворить бед, я теперь делаю заметки с описанием своих мыслей и чувств — то есть, то, что обычно называют дневником. Может, это и помогает мне не свихнуться. Хотя в общем итоге я так и не знаю, спасло это меня или погубило окончательно.

5月31日 (31 Мая)

      Я возвращался домой с работы уставший, помятый, голодный, выжатый, как лимон. Казалось, этот день не закончится никогда. Сначала в метро меня зажали в толпе и пришлось стоять рядом с пожилой дамой необъятных размеров, от которой несло так, что соба, съеденная в обед, готова была вырваться наружу. Потом в единственном у станции ларьке не оказалось сигарет, которые я обычно брал, и пришлось идти в супермаркет. Терпеть не могу супермаркеты с их людьми, блуждающими между стеллажами и катящими перед собой слишком громоздкие тележки, ненавижу длинные очереди в одну единственную кассу и до неприличия высокие цены на привычные для меня продукты. Но выбора нет, идти в следующий магазин лень, поэтому я прикупил излюбленный набор: готовую собу в картонной коробке, энергетик и онигири на завтрак.       Выйдя из супермаркета, я направился по тротуару в сторону дома. Шёл по улицам, но не прямо домой, а делая один крюк за другим. Я не мог ни остановиться, ни повернуть назад. В голове гудела какая-то раздражающая пустота. Казалось, что все, кому не лень, оглядывались на меня, видели, каким я стал жалким и отталкивающим. Я и сам видел себя таким.       Натянув капюшон на голову и спрятав руки в карманы джинсов, я двигался в сторону парка.       Мой дом был построен недалеко от узкого канала, по берегу которого проходила велосипедная дорожка и тротуар для пеших прогулок. А через каждые двадцать метров друг от друга стояли деревянные лавки, где обычно отдыхали пожилые и влюблённые парочки. Рядом была детская площадка — место встречи всех местных мамаш со своими чадами.       Но сегодня погода выдалась под стать моему настроению. С самого утра моросил противный дождь, северный ветер дул порывами.       Дабы хоть как-то себя развлечь, я считал шаги. Раз, два, три… десять. И вот я прохожу мост через канал. Внезапно возникшее чувство заставило меня остановиться. Я подошёл к перилам моста, облокотился на них и посмотрел вниз на воду: чёрную, мутную, с мелким мусором на поверхности. Я задумался. Этот мусор, тина и листья, гонимые ветром, бесполезно плавали. Как бы это банально не звучало, но я подумал, что такой же, как этот мусор. Следовал по течению, сам не зная куда и зачем. Без смысла, без цели. Я давно осознал, что всё, что происходило со мной, меня не удовлетворяло. Мне нужно чем-то заполнить ту зияющую пустоту, которая с каждым годом всё становилась шире вокруг меня.       Удивительно, но в детстве я видел яркие сны. Я умел мечтать. Я часто представлял, как становился известным героем, как боролся с опасными злодеями, предотвращал катастрофы и спасал людей. В детстве я был жаден до жизни. Меня радовали самые простые вещи, такие как купание в море или игры на песке. А что же случилось теперь?       Может быть, я повзрослел?       Став взрослым, я утратил свои детские сны и ощущение всемогущества. Перестал мечтать. В какой-то момент я свыкся с участью неудачника, прекратил трепыхаться в океане жизни и тяжёлым камнем пошёл ко дну.       Я стоял и смотрел на воду. Однажды я слышал историю, как в этот канал бросилась девушка и погибла. Мне стало смешно. Потому что мне никогда не хватило бы мужества, да и желания тоже нет, чтобы покончить с собой. Как иронично, даже этого у меня нет. Ко мне подошёл бы любой отрицательный эпитет, например, мрачный, угрюмый, безразличный. Всё, чем можно описать потерявшего вкус к жизни человека. Я плохо спал, мало ел, меня не интересовали новости о том, что происходило в мире и что происходило у меня перед носом. Работа-дом-дом-работа-выходной. Моё существование сжималось в кольцо однообразных событий и безликих дней, сменяющих друг друга беспрерывно и незаметно.       Пока я думал о своей жалкой жизни, ветер усилился. Порывы его стали резче и неожиданней, и налетали они со всех сторон: то с юга, то с севера, а то с востока или запада. Вот-вот мелкий дождь норовил превратиться в ливень.       Натянув посильнее капюшон на голову, я побрёл в сторону своего дома. Перейдя через мост, прошёл мимо часто повторяющихся деревянных лавок. Я остановился у девятой и сел. Сам не знал почему, но именно эта лавка показалась мне самой уютной. Она отличалась от предыдущих. Узкая, да и краска больше облупилась. Слева рос зелёный куст, справа стояла мусорка, а над лавкой возвышалась уже отцветшая сакура.       Я достал из кармана куртки пачку сигарет и затянулся горьким дымом. Глядя на мутные лужи, в которых отражалось раскисшее небо, я выпустил дым носом, ощущая щекочущий аромат ментола и пряной добавки, которые играли не последнюю симфонию в этом ароматическом табачном оркестре. Вообще-то мне не по вкусу сам табак, но мне нравился процесс его употребления. Казалось, те моменты наедине с собой — это полная гармония и умиротворение. Несколько минут покоя и отрешённости от остального мира.       Докурив, затушил бычок и выбросил его в мусорку. Я поднялся и собрался уже уходить, когда заметил, что всё это время находился в этом парке не один. Через две скамейки от той, на которой сидел я, находилась девушка. Напротив неё стоял велосипед, обычный городской, без передач и скоростей. Девушка расслабленно держала ноги на раме и увлечённо читала книгу. Откуда она взялась? Я ведь точно помнил, что на той лавке никого не было.       Приняв непринуждённый вид, я зачем-то достал телефон из кармана и притворился, что звонил. Наверное, со стороны это выглядело крайне глупо, но я сам не знал, почему поступил именно так.       Девушка сидела в профиль, склонившись над книгой. На голове была надета лёгкая спортивная шапка голубого цвета, а светлые волосы рассыпались по плечам. Делая вид, что разговаривал по телефону, я пошёл в её сторону. Она даже не взглянула на меня. В те несколько секунд, в которые я поравнялся с ней, её образ заклеймился в моей голове.       Я зашёл в квартиру и запер дверь на нижний замок. В нос ударил кислый запах. Небрежно скинув кроссовки, я прошёл в кухню. На плите в кастрюле остатки недоеденного рамэна испортились от духоты, отравив все вокруг. Распахнув окно и впустив спасительный свежий воздух, я оглядел парк, но девушки уже не было. Она так же исчезла незаметно, как и появилась.       Дождь, который ещё минут десять назад был противной моросью, полил как из ведра. Воздух наполнился прохладой — запахом озона и свежей листвы. Я глубоко вдохнул, и у меня закружилась голова. В желудке противно заурчало, напоминая, что последний раз ел в обед. Разобрав пакеты с продуктами, которые купил, я включил чайник и пошёл переодеваться.       После ужина я сидел на диване, положив ноги на журнальный стол, и попивал маленькими глотками энергетик из банки. В квартире негромко играл музыкальный центр. Рядом лежал телефон, на котором высветилось новое сообщение. Я лениво бросил взгляд на трубку, но сообщение читать не стал. Музыка в квартире хоть и была включена негромко, но тяжёлая песня сильно била по мозгам. Я допил энергетик, смял жестяную банку и бросил через плечо туда, где стояло мусорное ведро. По звуку удара я понял, что попал в цель.       Я вышел на балкон освежиться и подумать. Подкурился, затянулся, выдохнул дым… Оглядел парк. Сумерки опускались на город. Дождь, видимо, недавно закончился, и почерневший от сырости асфальт блестел. Прохладный ветер сам срывал пепел и уносил в небо. Вдоль набережной зажглись фонари. Я смотрел, как неспешно прогуливалась пожилая пара. Дряхлая бабка еле передвигала ноги, а дед, явно пободрее, терпеливо поддерживал её под руку и медленно вёл. Я посмотрел на их скрюченные фигурки, которые медленно-медленно проглатывала темнота сумеречного парка, и на минуту задумался: «Вот это и есть настоящая любовь?»       Правда?!       В темноте я не мог разглядеть, как дед смотрел на свою пожилую суженную. Но в моём воображении это была ласка и забота. Примерно так, как ребёнок смотрел бы на бродячего щенка или котёнка — руки сами тянулись обнять пушистика, защитить и потискать его. А в глазах огоньки счастья от того, что рядом благодарное существо. Наверное, именно так и у этой пары. Дед — это ребёнок, жаждущий помочь, а бабка — котёнок, нуждающийся в помощи.       Я так глубоко задумался, что не заметил, как сигарета истлела до фильтра, а парк опустел. Я затушил окурок в жестяной банке из-под консервов, но возвращаться обратно в комнату не было ни малейшего желания. Облокотившись о балконную перегородку, я всматривался в небо. Прямо над моим домом оно было чёрное с россыпью белых точек, а ближе к горизонту растянулась яркая жёлто-красно-оранжевая полоса заходящего солнца. В том месте, где свет заката и чернота сливались, создавался невероятно красивый голубо-зелёный цвет.       Впервые в жизни я попытался представить, каково это смотреть на закат с кем-то. Вот так просто сидеть, молчать и смотреть, как вечер сменял бы день. Однажды друг дал мне совет: для того, чтобы «закадрить» понравившуюся девушку, надо пригласить её смотреть закат.       Я так и сделал. Пригласил девушку к себе и вывел на балкон. Мы молчали. Она смотрела, как опускалось солнце, а я… А я стоял у стены и смотрел на её чёрную родинку на шее с волоском по середине, которая была такой отвратной, что походила на жирную навозную муху. Если бы она не перекинула волосы на одну сторону или на другую, я б не заметил. Но она сделала то, что сделала, и назад пути не было.       Когда солнце село, она встала так близко, что я кожей ощутил всю неприязнь к этой девчонке. Теперь её присутствие раздражало, ощущаясь как физическая пытка. Я даже подумал о том, чтобы перегнуть через перегородку и скинуть её вниз. И от этих мыслей меня начало подташнивать. Нужно было что-то срочно придумать. И единственное, что пришло мне в голову, это сказать правду. Что-что, а врать я не умел. И к чему вообще ложь, если она мне не нравилась. Так зачем давать ненужные надежды?       Больше мы не встречались. Никогда.       В мыслях я прокрутил ещё раз эпизод с пожилой парой, представил человеческого ребёнка и звериного, вспомнил девушку на скамейке. Я прокручивал в голове её образ, какое у неё лицо, есть ли родинка на шее, но видел только расплывчатые линии.       Но мне не хотелось отпускать мысли о ней так просто, и я постарался в фантазиях разглядеть её получше. Я представил, какие у неё могли бы быть глаза и улыбка. Но по-прежнему видел лишь смазанную картину.       Только шапка и волосы.       Тогда я постарался зацепиться хотя бы за это. Её мягкие волосы приятно пахли каким-нибудь ментоловым шампунем, и шапка тоже пропиталась этим ароматом. И, наверное, сама она пахла свежестью — гелем для душа и лёгким лосьоном для тела. Она не пользовалась бы парфюмом, потому что я ненавидел резкие ароматы дешёвых духов и дорогих тоже. Все они одинаково тошнотворны, когда смешивались с едким запахом пота в душном метро. Но она не такая. Она, как ветер, как мороз в зимнем лесу, чиста и опрятна. От неё веяло прохладой и свободой. Я бы вдыхал её до головокружения, до ледяной дрожи по коже, перебирал бы пальцами её шелковистые волосы, целовал в шею…       Но она фантазия. Призрачная, несбыточная мечта абстрагировавшегося от мира параноика.       И внезапно меня кинжалом пронзило острое осознание того, что я хотел бы увидеть её снова. Хотел узнать, как она пахнет, как звучит её голос, какого цвета глаза. Мне необходимо выяснить всё!       В комнате зазвонил телефон. От неожиданности я резко дёрнулся и ощутил себя так, будто мою душу вырвали из волшебной страны против моей воли. Разочарование мигом сменилось на раздражение, а звонок развивал это чувство в геометрической прогрессии.       Я вернулся и ответил на звонок. На другом конце раздались визг и крики женщин, басовый грохот музыки.       — Мы ждём только тебя, сосунок-затворник, — услышал я заплетающийся голос Бакуго. — Сегодня в клубе вход свободный и наливают всем. Приходи!       Какая-то баба визгнула в трубку, и я чуть не выронил свою из руки. Раздражение теперь переросло в злобу, и я собирался уже скинуть звонок, но Бакуго продолжил говорить.       — Эй, друг, тебе необходимо развеяться, — его голос стал чётче, а музыка глуше.       — Не хочу. Мне лень куда-то идти. Завтра на работу рано…       — Слышь, ты в уши мне не лей это дерьмо. Я знаю, что завтра ты выходной. Так что собирайся и тащи свой зад сюда, — он умолк, и через секунду я услышал журчание. — Слышишь меня? — снова спросил он, и где-то включилась вода.       — Ну, — выплюнул я.       — Баранки гну, — саркастично передразнил он. — Слушай, хорош уже ломаться, как целка. Я тебя знаю. Наверняка, сидишь, глушишь энергетик и смотришь в потолок, — я по порядку посмотрел сначала на корзину, где лежала пустая жестянка, и на потолок. Перед глазами снова возник расплывчатый образ девушки с книгой, и волна отчаяния накрыла меня, а тем временем Бакуго продолжал говорить, приводя совершенно бредовые примеры того, почему я не должен замыкаться в себе. — … в общем так, двумордый. Либо ты тащишь свой зад сюда, либо…       Я не дал ему договорить, потому что кидать последнюю угрозу уже не было смысла, я всё решил.       — Хорошо. Скоро буду! — сказал я и повесил трубку.       Я кинул взгляд на горящий экран телефона.

Десять вечера

      Ниже дата.

Тридцать первое мая

      Завтра уже лето!