Сезон Цую

6月1日 (1 июня)

      Я медленно выкарабкался из сна около полудня. Открыл глаза и в тот же миг почувствовал, как тело на нерасправленном диване вздрогнуло и напряглось. По возвращении домой я так и не снял уличную куртку и кроссовки. Солнечный свет проникал в незашторенное окно, и в комнате казалось невыносимо жарко. Лёжа на спине, я накрыл глаза локтем и сосредоточился на том, что сейчас чувствую: тошнота, дикая жажда, во рту было суше, чем в пустыне. Прекрасно! Теперь мир вращался вокруг лишь одной непосильной проблемы — дойти до графина с водой и аспирина.       В висках пульсировала боль. С каждым толчком в голове всплывали разные яркие картинки — обрывки воспоминаний. Они зажигались и меркли — качающиеся оранжевые качели во дворе и оранжево-красный закат, зелёные стены вчерашнего клуба и зелёный велосипед девушки из парка, синий геройский костюм и голубая шапка всё той же девчонки, мой архив и вечно недовольное лицо Старателя. Вспомнив его, я резко отдёрнул руку и сел. Меня бросило в жар, а голова закружилась. Я потёр лицо ладонями, сделал несколько медленных вдохов и выдохов. В сгущающейся духоте смешались спёртый запах перегара и вчерашней недоеденной собы.       Осторожно поворачивая голову, я встал с кровати. Трясущимися от похмелья руками расстегнул молнию и снял куртку. Футболка под ней насквозь пропиталась потом, и я ощутил, насколько неприятно она липла к телу, а от меня пахло не менее противно. Я снял и её. Потом, не развязывая, стянул кроссовки и откинул их к стене.       Шатаясь, я подошёл к окну. Когда распахнул створку, тело резко обдало свежим воздухом. На улице было нехолодно, но я тут же покрылся мурашками. Не надевая ничего сверху, вышел на балкон. Меня била дрожь, зубы стучали, но прохлада помогла мне очнуться.       День сегодня и правда чудесный. Ни единой тучи и намёка на дождь. Однако я каждый год со страхом ожидаю начала лета. Ненавижу его, особенно июнь. Июнь — сезон Цую, или, другими словами, сезон сливовых дождей. При чём тут сливы, остаётся загадкой. Но как однажды рассказывала мне мама, что когда сливы желтеют, то влага, испаряющаяся с растений, превращается в дождь. Уж не знаю, правда это или нет. В других странах ведь тоже есть дождливые месяцы, и созревание слив здесь совершенно не при чём. В Японии всё, чему не могут дать рациональное объяснение, причисляют к мистическим событиям. Даже к столь ненавистным летним осадкам умудрились приплести сливы.       Но вот кому точно хорошо в такие месяцы, так это продавцам зонтов, всевозможных адсорбентов и всякой химической анти-плесени. Эти люди озолотятся. А мне, как и многим в этой стране, придётся разориться.       Как-то раз я пытался просушить квартиру с помощью своей причуды — огня, но закончилось это не очень хорошо, скорее, совсем плачевно. Так что в новой квартире обойдусь адсорбентами.       Вдыхая тёплый воздух, я вяло оглядел двор: вдоль канала гуляли парочки и занимались бегуны. На детской площадке играли малыши, а их мамаши сбились вкруг и оживлённо что-то обсуждали. Все скамейки в парке были заняты воркующими влюблёнными, кроме одной, на которой вчера сидел я. Сакура закрывала обзор, и мне действительно показалось, что там никого.       В следующий миг улыбка с моего лица сошла, и я увидел её. В чёрной футболке, которая была явно больше на несколько размеров, и жёлтых широких джинсах с огромными карманами на бёдрах она медленно вышла из тени. Не обращая внимания на окружающую какофонию голосов, она на ходу дочитывала книгу. Глазами я не мог до конца поверить, что это та самая девушка из парка, но инстинктивно знал — это она. Вчера она была в шапке, сегодня — без, но в чёрных солнечных очках.       Внутри затянулся узел раздражения, потому что, сама того не ведая, девушка пряталась от меня.       Конечно, легко ей было жить и не подозревать, что меньше чем за сутки одному тихому парню она стала бельмом. Я злился на неё за то, что такая загадочная и недоступная, злился сам на себя потому, что не мог разгадать эту загадку.       Я внимательно следил за ней, ощущая себя маньяком. Но ничего не мог с собой поделать. Я смотрел, и мне хотелось увидеть что-то, что выделило бы её из толпы ещё больше. Убрав книгу в рюкзак, она достала из кармана джинс помаду и небрежным движением мазнула по губам. Прядь волос прилипла к ним, когда подул ветер. Она попыталась заправить прядь за ухо, но волосы всё равно прилипали к накрашенным губам. Тогда девушка повернулась лицом к ветру и быстро завязала хвост на затылке. Я улыбался, наблюдая за ней. Пропитанные раздражением, но в то же время обворожительные движения — одна из тех черт, что выделяли её из серой (пласт)массы (не́)людей.       Я провожал её взглядом, пока она шла вдоль канала. Мне вдруг взбрела в голову странная мысль. А что, если она тоже запомнила меня, и сейчас думала о том, где я? Почему-то эта идея показалась мне настолько правдоподобной, что я убедил себя: «Иначе и быть не может».       Пока препирался со своими внутренними демонами, она уже перешла дорогу и растворилась в глубинах каменных джунглей. Но теперь я точно знал, что увижу её скоро.

6月4日 (4 июня)

      Дождь поливал уже три дня. Первого числа, ближе к вечеру, небо затянуло серыми, свинцовыми тучами, и, когда крупные капли сорвались на землю, я понял — началось.       От сырости и тусклости я впал в прострацию. Кругом было так мрачно и уныло, что хотелось раскрасить всё белой краской. По утрам стало труднее бороться с усилившейся дисанией и приходилось буквально заставлять себя выползти из постели. Чтобы хоть как-то скрасить тяжёлый подъём, я установил автоматическое включение музыки на полную громкость. Не назвал бы этот способ эффективным, и, боюсь, скоро меня хватит сердечный приступ, но так я хотя бы стал просыпаться. Когда позавчера я это придумал, то и подумать не мог, что с утра по голове ударит оглушительный обух тяжёлого рока. От неожиданности я упал с кровати. Сердце колотилось часто и громко, и, готов поклясться, выпрыгнуло бы из груди, если бы не рёбра. В течение дня мысли заикались и я не мог сосредоточиться ни на работе, ни на мечтах о той девушке из парка. К своему ужасу, а может быть, и счастью, я думал о ней постоянно. Поймал себя на том, что разговаривал сам с собой. Задавал вопросы и, представляя, как бы звучал её голос, сам же на них отвечал.       Я помешался на собственной фантазии!

6月6日 (6 июня)

      Моё сегодняшнее состояние я бы обозвал, как синдром повышенного эскапизма с ярко выраженной склонностью к самоаннигиляции. А всё потому, что на одной из полок архива я случайно наткнулся на книгу «Научные термины всеми известных определений». Полдня читал, забыв про работу, пока буквы не запрыгали перед глазами. Тогда я отложил книгу, собрался и пошёл домой.       Дождь на улице поливал, как из ведра. Повсюду лужи, вода ручьями стекала в сливные люки с тротуаров. Я брёл до метро, а на встречу мне шли люди с зонтами и нескрываемым раздражением на лице. Я чувствовал, как сырость бесила каждого из них, и, будь это возможно, они бы сидели дома до конца сезона. Я знал, о чём они думали, потому что сам размышлял также. Я ненавидел дождь, не выносил влажность, и меня дико бесила плесень, появившаяся в доме.       Из-за этого нескончаемого дождя в парке никто не гулял. Моя «старая знакомая» не сидела на скамейке с книгой, и это обстоятельство доводила меня до белого каления.       Я, несмотря на дождь, каждый день возвращался с работы одним путём, через парк, в надежде встретить её. Всякий раз с трепетом в душе ждал, что она будет стоять и смотреть на канал, промокшая и замёрзшая. Будет ждать меня. И всякий раз это лишь игра моего воображения.

6月9日 (9 июня)

      Впервые с начала лета вышло солнце. А я взял выходной. Вчера Бакуго намеревался опять впутать меня в сомнительную гулянку с девицами, не отличающимися личностными моральными принципами. Мне пришлось соврать, что я жутко устал и мне совершенно не хотелось единственный выходной посвящать восстановлению от похмелья. Я сказал чётко и быстро, а когда закончил, не дав ему и слова вставить, отключил телефон. Я был твёрдо настроен, будто знал, что этот день станет особенным.       Я встал пораньше, позавтракал, вымыл посуду. Прибрался в комнате. Отправил грязную одежду в стирку и поменял постельное бельё. Разобрал бардак на письменном столе, выбросил старый, прошлогодний календарь, множество ненужных бумажек, засохшие ручки, оставил только ноутбук, набор стикеров и простой карандаш.       После уборки я сходил в душ, оделся и отправился фланировать по городу. На удивление я ощущал себя как никогда спокойным. В животе порхали бабочки, и я трепетал от уверенности.       Слушая музыку в наушниках, я прогуливался по кварталам, совсем не следя за временем и не обращая никакого внимания на проходящих мимо людей. Мне казалось, что я попал в кинофильм, который менялся в зависимости от песни в моём плейлисте. То это драма, то триллер, то боевик. Я управлял им и изменял под себя.       Когда был студентом UA (Юуэй), всё казалось куда проще, а время не столь эфемерно. Когда-то я ненавидел своего отца, боялся психически неуравновешенной матери, пытался оградиться от брата и сестры. А теперь всё в точности до наоборот. Теперь они боялись, ненавидели и ограждались от меня.       Вспоминая прошлое, я думал о том, что хоть кто-нибудь когда-нибудь воспринимал меня не как сына Старателя, а Тодороки Шото? Сколько бы я не работал, сколь усердно бы не трудился, но все видели во мне лишь сына героя номер один.       — «Молодец, Шото! Весь в отца!» — говорили они.       — «Младший сын Старателя показывает удивительные результаты на выпускных экзаменах. Иначе и быть не может!» — слышал я бесконечно.       … Сын Старателя! … Конечно, он лучший, он же сын Тодороки Энджи! … Тодороки Шото — сильный герой! … Сын … Старателя … Сын, Сын, Сын…       Весь тот путь, что я осилил, всё, чего добился, всегда приписывали, как достижения моего отца. Но стоило мне один раз оступиться, как мнения резко поменялись. И теперь все неудачи — это только мои заслуги, моя бездарность — это моя боль. А мой отец стал объектом сочувствующих взглядов и сожалений от того, что ещё один его сын стал паршивой овцой в семье.       Воспоминания болезненно вскрыли мои грубо зарубцевавшиеся, душевные раны. Я разозлился сам на себя, и меня обуяло дикое желание вернуться туда, где закончилась моя старая жизнь.       В течение часа я добрался, куда хотел. Обнесённый деревянным забором участок. Приколоченная хлюпкими гвоздями табличка «Опасно. Вход на территорию строго воспрещён!» не остановила меня. Я нашёл доску, которая держалась на соплях, оторвал её и пробрался за забор. Я был здесь уже не в первый раз. Иногда меня тянуло на место моей роковой ошибки, как убийцу на место своего преступления. Для меня это было не то что бы напоминание, скорее, проверка, какие чувства вспыхнут, а какие затухли во мне по истечении времени. Когда-то, придя сюда, я испытал жуткий панический страх, граничащий с безумием и истерией. Затем страх сменился раскаянием и желанием всё исправить. Потом я прошёл стадию принятия и осознания, что прошлое не вернуть, погибших не воскресить. И наконец отчуждение и безразличие — чему быть, того не миновать.       Я стоял и смотрел на мёртвое, распавшееся в пыль здание. Обожжённая земля покрылась золой, и запах гари за столько лет продолжал витать в воздухе. Здесь, под завалами, остались похороненными несколько человеческих жизней… в том числе и моя. И хотя, в отличие от них, физически я был жив, психологически — уничтожен.       Постояв ещё недолго, я отправился обратно в свой район. На улице начинало смеркаться, но пока было довольно светло. Я пробродил почти полдня без обеда и ужина, и теперь, когда вспомнил о еде, желудок меня поддержал урчанием. Я решил отправиться поесть в одну закусочную, находящуюся в паре кварталах от моего дома.       Дошёл примерно минут за двадцать. Остановившись у окна, уставился на своё отражение: волосы растрепались, и теперь торчали в разные стороны. Я попытался их пригладить, чтоб хоть немного принять презентабельный вид. Через стекло хорошо проглядывался зал, и, несмотря на вечернее время, посетителей было немного. Я облегчённо выдохнул. Зайдя внутрь, я прошёл к длинному столу с высокими табуретами, за которым можно было понаблюдать, как готовил повар. И хотя там уже кто-то занимал одно место, я решил, что моё присутствие никому не навредило бы. Я сел так, чтобы не оказаться совсем с краю, но и не нарушать чужого личного пространства.       Заказав порцию рамэна со свининой и онигири, я спокойно наслаждался ужином, сосредоточившись лишь на своих мыслях.       Не знаю, почему мне взбрело в голову прийти именно сюда, но предчувствие чего-то особенного так и не покидало меня с самого утра…       В зале приглушённо работал телевизор.       Слева от меня, судя по светло-голубому рюкзаку со значками, сидела девушка. Капюшон скрывал лицо, но тогда мне и самому не сильно-то хотелось разглядывать её.       Она увлечённо читала какую-то книгу и периодически стучала по поверхности стола ногтями. Я старался не обращать на неё внимания, но, видел Бог, некая высшая сила подталкивала меня посмотреть.       Я почти доел бульон, когда внезапно она вскрикнула… От неожиданности я выплюнул его обратно в тарелку и резко повернулся, чтобы выругаться…       Но застыл с открытым ртом.       Слова застряли в горле, провалились обратно внутрь меня, поднялись в мозг, превратились в бессмысленную абракадабру и снова вернулись на язык. Единственное, что я смог выдавить, нечленораздельное: «Эээ».       Она улыбалась. А я выглядел, как полный придурок. Капюшон слетел с её головы, и светлые волосы небрежно копной украшали лицо. В глазах сияли искорки веселья, и она поджала губы, чтобы сдержать смех.       — Прости, — коротко извинилась она и всё-таки рассмеялась.       Наверное, с её стороны я и вправду выглядел глупо, но мне было всё равно, потому что чудо, которое я ждал, свершилось. Наконец-то я нашёл свою девушку из парка.       Нет, конечно, я не сразу поверил. Но то, что передо мной именно она, не могло быть ошибкой. Позже я спрашивал себя, как так получилось, что не заметил её с самого начала. Неважно. Это была она. И она сидела напротив.       Вероятно, я прибывал в настолько глубоком смятении, что не слышал, о чём она говорила. Для меня её голос звучал так, будто заложило уши, как при взлёте самолёта, или же я слушал её, находясь под водой. Это новое для меня чувство отпечаталось в моей памяти надолго. Я бы сравнил это ощущение с моментом, когда достигаешь поставленной цели и тебя переполняет гордость за себя и сладкий вкус победы, цветные фейерверки радости.       Не знаю, сколько прошло минут, но я ощутил, как потихоньку смятение меня отпустило, и на его место пришло замешательство, граничащее со смущением. Я кивнул и снова уставился в свою тарелку. Бульон ещё недоеден, но аппетита уже не было.       Осознание происходящей ситуации обрушилось на меня с запоздалой реакцией.       Я резко соскочил со стула, опрокинув бульоницу на пол. Повар закричал, а я вытащил из кармана деньги, сунул ему и выбежал за дверь.       Девушка из парка, не торопясь, шла вдоль стеклянных витрин магазинов. Догнав, я поравнялся с ней.       — Я тебя обидел? Или моё лицо напугало тебя? — казалось, слова звучали саркастично, но вышло слишком избито.       — Нет, — она покачала головой и улыбнулась. — Ты совершенно не при чём. Просто мне стало тесно, и я решила двинуться дальше. — она пристально разглядывала мой шрам. — Почему ты думаешь, что твоё лицо пугает? Ты ведь красавчик.       Я не успел опровергнуть её заявление. Не обращая на меня внимания, она быстро пошла дальше, и мне потребовалось ускориться, чтоб успевать за ней.       — Ты меня преследуешь? — не останавливаясь, спросила она, заикаясь от сбившегося дыхания.       Я держался рядом, стараясь не отставать. Но чувствовал, что мой собственный голос будет прерывистым.       — Нет, — наконец вырвалось у меня. — Я искал тебя. Это ведь ты была в парке с книгой дней десять назад?       Она резко остановилась, удивлённо рассматривая мой вид, будто пыталась вспомнить.       — Да, наверное, это была я, — она покраснела и опустила глаза. Я словно шестым чувством уловил вибрации её недоумения и неловкости. И лишь тогда до меня дошло, что я слишком рано выдал свою цель. Но уже поздно отступать. Нужно действовать до конца.       — Это правда, — сказал я, стараясь говорить мягко, но убедительно. — Почему-то ты приглянулась мне, и я не мог выбросить из головы твой образ. Но беда в том, что я не запомнил твои черты.       Я слушал себя, и мои же слова казались сущим бредом. Страшно представить, что думала она. Я заметно нервничал: бросило в пот и затряслись руки.       Она молчала и рассматривала неоновую рекламу, висевшую над нами.       — Тогда как ты можешь быть уверен, что искал именно меня? — задала она самый логичный вопрос, но даже не взглянула на меня.       И правда, как?       — Я просто знаю, — больше я не смог ничего придумать. Мне ужасно не хотелось разжёвывать всё, что я ощущал, по крайней мере, сейчас. Единственное, чего я действительно желал в данный момент, это поторопить время и узнать её имя.       Она пошла вниз по улице. Я чётко решил, что не отстану, и продолжил следовать за ней. На мои расспросы она не реагировала, будто я пустое место. Раньше я не испытывал трудностей при знакомстве с девушками, но с ней ощутил себя бестолковым, озабоченным девственником. Я не понимал, что и как говорить и что именно она хотела услышать. В душе разгорались злость и отчаяние, но я мгновенно затушил их очаг.       Мы остановились у подъезда. По её взгляду я понял, что она не очень мне рада.       — Если ты думаешь, что узнал, где я живу, то не обольщайся. Я могла прийти не к своему дому, — она улыбнулась, хитро прищурившись.       Я ответил ей встречной улыбкой.       — Неважно. К своему или нет, но ты пришла к моему дому.       Да, мы стояли у дома, в котором жил я, только на два подъезда раньше моего. Девушка растерялась и огляделась. «Шах и мат», — подумал я. Она рассмеялась так громко и звонко, что я и сам не смог сдержаться.       — Как тебя зовут? — спросил я, когда мы успокоились. — Раз мы соседи, я должен знать твоё имя.       Она кивнула, соглашаясь с моим доводом.       — Амайя.       Я пожал ей руку и тоже представился.       Теперь, когда её имя перестало быть тайной, возникало ощущение, будто между нами приоткрылась завеса. Мы ещё немного поговорили. Я поинтересовался, как давно она живёт в этом доме, оказалось совсем недавно, с середины мая. Поэтому я не видел её раньше. Она спросила, серьёзно ли я говорил про то, что запомнил её в парке, и почему сразу не подошёл. Я сказал, что не умею врать, а не подошёл, потому что растерялся и повёл себя глупо. Я описал ей, как притворился, будто разговаривал по телефону, на что она заливисто рассмеялась. У неё очень красивый смех, который приятно щекотал ухо.       Амайя посмотрела на наручные часы. Улыбка на её губах продолжала светиться радостью, и ямочки на щеках казались просто неприлично соблазнительными. Она покопалась в недрах своего рюкзака, выудила со дна карандаш для макияжа и попросила мою руку. Я внимательно наблюдал, как она писала кривые, размашистые цифры на моём запястье — номер телефона. Потом она быстро подмигнула, прицыкнув языком, и скрылась в подъезде.

6月13日(13 июня)

      Всепоглощающий мрак пожирает меня. Я один в огромной комнате без мебели. Прижимаюсь спиной к голой кирпичной стене, ощущая сквозь тонкую ткань футболки сырость. Я сижу на холодном полу, обхватив руками колени, а по щекам катятся горячие слёзы. Не знаю, сколько уже здесь нахожусь. В этом затхлом помещении нет окон, лишь одна дверь, из-под которой пробивается тусклый свет. Пахнет плесенью и гнилью. Мне страшно. Я такой слабак. Сквозь собственные всхлипы слышу крики. Мама. Опять он издевается над ней.       — «Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу…»       Утираю слёзы тыльной стороной ладони, сопли об длинный рукав футболки. Со злостью стискиваю зубы и, набравшись смелости, поднимаюсь на ноги. Чувствую себя настоящим героем! Со всей силы колочусь в дверь, чтоб меня услышали. Крики прекращаются. Кто-то идёт сюда. Глухие, тяжёлые шаги всё ближе. Я замираю. Дверь распахивается, и яркий свет бьёт прямо по глазам, ослепляя меня…       Я резко проснулся и сел в постели. Лоб покрылся испариной, по спине стекал холодный пот. Я огляделся вокруг, приводя сознание в порядок. На телефоне отображалось оповещение о входящем. Я потёр лицо и прочитал.       «Ты всё врёшь. Я тебе не верю. Обманщик-обманщик-о-б-м-а-н-щ-и-к! Нельзя так безжалостно играть на чувствах наивной девушки. Как мне после этого тебе в глаза смотреть?!»       На часах высвечивалось четыре утра, а сообщение от Амайи пришло в половину третьего. Вероятно, она уже спала, но я всё равно решил ответить, чтобы, когда проснулась, прочитала.       «Я уже говорил тебе, что не умею врать. Поэтому моё утверждение, что у тебя самый красивый смех, — чистая правда. Если не хочешь, не смотри мне в глаза, я сам буду смотреть в твои. А лучше давай встретимся и проверим. Согласна?»       Я нажал «отправить» и, затаив дыхание, стал ждать. Прошло пять минут, но ответа так и не последовало. Глупое разочарование и нелепость моей прозрачной надежды пристыдили меня. Захотелось вернуть сообщение назад, но я понимал, что это невозможно. Она увидит, что я написал, и наверняка покраснеет. У меня самого загорелись щёки. Я пошёл умыться и вернулся обратно в постель, но спать уже не хотелось. Ответа так и не было.       Сообщение от Амайи пришло около полудня. Она написала, что сегодня свободна и не против встретиться. В конце текста стояли три скобки, означающие улыбки. По телу прокатилась жаркая волна, и я ощутил невероятную лёгкость. С того дня, как познакомились, мы только переписывались и пару раз созванивались. Я был слишком занят на работе, а она — своими делами. Я желал увидеть её. Все эти дни думал о том, что нашёл Амайю и, казалось бы, пазл сложился, но для полноты картины чего-то не хватало.       Мы договорились встретиться в том же парке, где я впервые увидел её две недели назад. Я разочарованно вздохнул. Мне не хотелось гулять. В последние дни дождь лил круглыми сутками и на улице было чересчур сыро. Я бы предпочёл сидеть где-нибудь под крышей, да хоть в подъезде, — только бы не мокнуть. Не знаю, почему я пошёл у неё на поводу и согласился. Ответ пришёл через секунду. Всего лишь двоеточие-дефис-звёздочка.       Вероятно, Амайя посмотрела прогноз, но дождь к вечеру закончился. Асфальт блестел, а в лужах отражалось голубое небо. «Как символично», — подумал я. Девушка, чьё имя означало дождь*, прекратила его. Я пришёл на встречу раньше и с каждой минутой всё больше стал нервничать. Мне казалось, Амайя передумает и не придёт. В очередной раз посмотрел на часы — было ровно восемь. Она опаздывала. Я решил подождать ещё минут десять и, если она не появится, уйти.       Амайя прибежала через двадцать минут запыхавшаяся и с растрепанными волосами. Она виновато извинялась и при этом пыталась отдышаться. Она сказала, что опоздание не её вина, а я соврал, что сам пришёл несколько минут назад.       Мы прогуливались вдоль канала, разговаривали о всякой ерунде, которую обсуждали в переписках. Я старался ненавязчиво рассмотреть её, поэтому бросал короткие, но частые взгляды. Пусть Амайя торопилась, выглядела она прекрасно. Белая блузка аккуратно заправлена в синюю юбку, белые кеды надеты без носков, а на одном плече висел всё тот же светло-голубой рюкзак. На запястьях у неё болтались какие-то разноцветные верёвочки и тонкие браслеты, которые звенели каждый раз, когда она дёргала руками.       Я рисовал себе её образ, представляя серьёзной, нежной и утончённой. Но она оказалась полной противоположностью той девушки, которую выдумал я. Лёгкая в общении, немного неуклюжая и резкая, она говорила, что думала, и сама же стеснялась своих мыслей. Мило краснела, отводила смущённый взгляд в сторону, а когда улыбалась, у неё появлялись ямочки на щеках. Она сладко пахла, но этот запах не был отталкивающим, наоборот, он дополнял Амайю, был своеобразным продолжением её самой.       Мы бродили, пока не стемнело и на улицах не зажглись фонари. Амайя взяла меня под руку. От её близости стало не по себе. Жарко, но приятно от того, что она прикоснулась ко мне первая. Для неё это ничем не примечательный жест, для себя я решил — это знак. Мы дошли до нашего дома, остановились у её подъезда. Амайя улыбнулась, и мне показалось, что она хотела пригласить меня к себе. Я сделал шаг навстречу, но она шагнула от меня, будто ничего не заметила, коротко попрощалась и скрылась за дверью.       В тот момент я был зол на себя, на неё, на весь мир, но, когда добрался домой, понял, что так правильнее. Не стоило торопить события. Не знаю, нравлюсь ли я ей. Или она просто терпела меня из вежливости? Что Амайя могла найти во мне? А что мог ей дать я?

6月19日 (19 июня)

      За последнюю неделю я совершенно забыл про записи, и всё из-за вихря событий, произошедших в моей жизни, которые меняли её со скоростью звука, а я летел следом, успевая соображать по ходу.       Наше общение с Амайей складывалось весьма удачно. Несмотря на то, что тогда я позволил себе надавить на неё и потом меня мучало чувство стыда, Амайя всё равно прислала сообщение. Я перезвонил ей. Наш непринуждённый, расслабленный разговор успокоил меня, и я списал свою глупую оплошность на то, что всё происходило со мной впервые.       Вчера у меня был выходной, и я пригласил Амайю прогуляться. К счастью, она тоже была свободна. Мы договорились встретиться в шесть. Я готовился несколько часов: помылся, надел чистую рубашку, погладил брюки, почистил ботинки. Амайя сказала, что хотела бы сходить в одно прекрасное место и чтобы я оделся поприличнее. Меня раздирало любопытство увидеть, в чём придёт она. Я представлял себе утончённую леди с плавными, изящными движениями и гибким телом, но ни одна моя фантазия не сочеталась с образом реальной девушки.       Я ждал Амайю в парке, там же, где и тогда, но в этот раз она пришла вовремя. Я удивлённо оглядел её. Она была волшебно красива, и на мгновение мне стало стыдно, что я сомневался в ней. Бордовое платье из лёгкой ткани делало её невероятно женственной и нежной, талию подчёркивал широкий тёмный пояс, а вместо кед она надела туфли на невысоком каблуке. На плече теперь висел не рюкзак, а маленькая сумочка на длинном ремешке. Волосы распущены, и на губах помада в тон платью. Уловив изумление на моём лице, она тихо спросила: «Что не так?» Я еле выдавил из себя, что она сногсшибательна, но Амайя лишь посмеялась над моей интонацией. Она поправила мне воротник рубашки, взяла меня под руку, и мы пошли в её особое место.       «Особым местом» оказалась площадка, где давали концерт уличные музыканты. Тут же раскинулось летнее кафе, и столы были расставлены так, что хорошо просматривался город. Народу собралось много — все сидячие места заняты. Я почувствовал себя неуютно и захотел сбежать втихаря, но увидел, как у Амайи загорелись глаза, и остался. Мы спрятались за спинами людей у парапета так, чтобы казаться незаметными.       Амайя смотрела в ту сторону, где играла музыка, а я думал о том, как вести себя с ней. От волнения у меня вспотели ладони, появилась тяжесть в груди и я кусал щёку изнутри. Пытался понять, что привело меня в столь нервозное состояние, но дальнейшие действия представлялись мне расплывчатыми.       Обнять её или нет? Позволила бы она или нет? Что мне делать дальше? Я осознавал, что вёл себя, как мальчишка, и это дико раздражало меня.       Пока я препирался сам с собой, решаясь действовать, не заметил, как заиграла медленная песня. Амайя, не говоря ни слова, взяла меня за руку и куда-то повела. Я шёл за ней по инерции. И, когда она положила руки мне на плечи, я понял, что она вытянула меня танцевать.       Мы покачивались из стороны в сторону. Амайя смущённо опустила взгляд, а я будто стал деревянным. Тело совершенно не слушалось. Я раньше-то не умел танцевать и сейчас, без того нервничая, ещё больше думал о том, что мог нечаянно отдавить ей ноги или наступить на подол платья. Эта ситуация злила меня, и Амайя была во всём виновата. Захотелось оттолкнуть её, уйти — и больше никогда с ней не встречаться. Почему так не поступил, хотя был на грани срыва, не знаю. Но, когда она коснулась пальцами моей шеи, мягко поглаживая кожу, меня словно ударила молния. Она подняла глаза, и я впервые рассмотрел их цвет — синие с янтарными вкраплениями вокруг зрачка. В них я увидел своё отражение и понял, что пропал.       Амайя тихо извинилась за то, что не спросила меня. Сказала, что понимает свою ошибку и такого больше не повторится, но мне уже было всё равно. Я совершенно забыл про неумение танцевать, про всех этих людей вокруг нас, про музыку и про свою неловкость. Идеальный момент настал, и с моей стороны было бы преступлением его упустить.       Я колебался, но по взгляду Амайи прочитал, что она ждала от меня первого шага. Может быть, она специально всё подстроила, но тогда я не думал об этом. Почему-то я медлил и не мог решиться. Что-то внутри удерживало меня, и, казалось, я слышал в голове голос. Но из-за нервов не мог разобрать слов.       Это было похоже на шаг в пропасть. Я словно отключился от внешнего мира, оставив лишь себя и её. Амайя ответила на поцелуй несколько зажато, а я, как мог, старался быть мягче. Она прервала нас и прижалась к моему лбу своим. Кровь прилила к щекам, лицо горело, мысли окутал туман. Мы уже не танцевали, и, хотя музыка всё ещё играла, я чувствовал, как люди смотрели на нас. Амайя прошептала, что хотела бы уйти, и я был полностью с ней согласен.       Мы в буквальном смысле сбежали с этого скучного концерта. Под пристальными взглядами людей я чувствовал себя, как на расстреле. Мне хотелось остаться с Амайей наедине в более интимной обстановке, хотелось дать ей понять, что она могла не бояться при мне быть собой. Я видел, как из-за моей внешней холодности и отчуждённости она сдерживала себя. Но иной раз, забывшись, её энергия выплёскивалась наружу, и тогда Амайя смущалась, будто совершила что-то противозаконное. Но то была только моя вина. И я должен был всё исправить. Я не мог позволить своей гнилой натуре растоптать столь прекрасный цветок.       Мы гуляли по малолюдному парку. Поцелуй словно окончательно разрушил барьер неловкости между нами, и Амайя заметно расслабилась. Она сняла туфли и пошла по траве босиком. Она ступала медленно и плавно, а мне казалось, что она парила — так легки и утончённы были её движения. В тот момент я словно увидел нас двоих со стороны чужими глазами. Красивая девушка в великолепном платье порхала по мягкой траве, и за ней следовал угрюмый парень, над которым нависла грозовая туча. Они совершенно не смотрелись вместе. Тем не менее девушка улыбалась и парень отвечал ей улыбкой.       Воздух заметно стал влажным, и вот-вот обещал начаться дождь. Я окликнул Амайю, которая уже стояла под огромным деревом на холме и смотрела вдаль. Я подошёл к ней и предложил пойти домой. Но она взяла меня за руку и потянула за собой. Перед нами открылся невероятный вид на вечерний город. Она сказала, что под деревом можно переждать ливень, и села на траву. Я сел рядом, обнял её, а она положила голову мне на плечо.       Мы смотрели на сияющий разноцветными огнями город, говорили о всякой бессмысленной чепухе и смеялись. С каждой минутой, проведённой в компании этой девушки, я всё больше расслаблялся и отпускал ситуацию. Я хотел узнать её лучше, но это лишь вопрос времени.

6月23日 (23 июня)

      Сегодня я навещал маму в больнице. Когда я пришёл, дверь в палату была открыта, а мама поливала цветы на окне. Я аккуратно постучал, чтобы не напугать её. Она медленно повернулась, улыбнулась мне и протянула руки, чтобы обнять. Она поцеловала меня в щёку, пригласила сесть на стул, а сама устроилась в кресле.       Мы молчали. Я смотрел в окно, а мама — на меня. Удивительно, но после того, что я натворил, лишь с её стороны не было осуждения и её взгляд по-прежнему источал тепло и заботу. Иногда, придя к ней, я встречал старшего брата или сестру, с которыми обменивался короткими приветствиями — не более. Как только я входил, у них резко появлялись дела, и они спешили покинуть палату.       Наконец, мама спросила, как дела, как я живу и что нового происходит в мире. Она всегда обходила стороной тему геройства и отца. Она знала, что для меня это слишком болезненно, поэтому не лезла с лишними расспросами. Обычно я сам приходил и рассказывал ей всё, что считал нужным, а она внимательно слушала и, бывало, задавала ненавязчивые вопросы.       Сам того не заметив, я разговаривал напряжённо и скованно. Что от мамы не могло ускользнуть. Она спросила, что меня волновало, и я долго колебался, стоило ли рассказывать про Амайю. В конечном итоге, я решил, что ей можно довериться. Я вкратце описал, как было дело. Мама мягко улыбнулась и сказала, что хотела бы познакомиться с девушкой, которая украла сердце её сына. Мамина фраза застала меня врасплох, и я попытался оправдаться, мол, мы пока только общались, но соврал, что как друзья. Конечно, мама раскусила мою ложь, сделав вид, будто согласилась, но улыбка на её лице стала шире.       Вчера я созванивался с Бакуго. Долго выслушивал его мнение по поводу моего исчезновения. Он назвал меня высокомерным ублюдком, не думающим о друзьях. После того, как Кацуки, наконец, выплеснул весь словесный понос в трубку и успокоился, мы договорились встретиться на следующий день в нашем баре. Я решил позвать с собой Амайю, дабы познакомить с лучшим другом, но больше меня интересовало то, как Бакуго примет её.       Амайя согласилась пойти без лишних уговоров и расспросов. Я был рад, что она настроена позитивно и не пыталась выказывать стеснение. Я не сомневался в ней, она не могла не понравиться. Но теперь меня беспокоило другое — понравится ли ей Бакуго. Зная его, он запросто мог нагрубить, и, как отреагировала бы на это Амайя, оставалось для меня загадкой.       Мы пришли в бар около десяти. Народу было так много, что от шума голосов закладывало уши. Я крепко держал Амайю за руку и пробирался сквозь толпу, ведя её за собой. Когда мы подошли к барной стойке, то Бакуго уже разговаривал с какой-то девицей. Мы встали рядом, делая вид, будто сами по себе, чтобы не спугнуть его наживку с крючка. Он тоже предпочёл проигнорировать меня, продолжая вешать лапшу своей новой знакомой. Амайя устроилась на высокий табурет, положив ногу на ногу. Я развернулся к ней лицом, облокотившись о стойку. Музыка смешивалась с разговорами людей, и мы совершенно не слышали друг друга. Амайя наклонилась ко мне и прокричала, что не против выпить. Я подмигнул ей и заказал две порции мидзувари**.       Мы пропустили уже по три стакана, а Бакуго всё продолжал клеить девицу, не обращая внимания на нас. Перед глазами прямые линии уже начинали извиваться, и я решил немного притормозить. Щёки Амайи раскраснелись от выпитого, она расслабилась и просто посмотрела на меня с улыбкой. От алкоголя я почувствовал прилив смелости и, будто невзначай, придвинулся к ней ещё ближе. Положив руку ей на бедро, попытался поцеловать, но она отвернулась, соскочила со стула и двинулась в сторону выходу. Я отправился за ней.       Она стояла на улице и курила. Смущённо взглянув на меня, она лишь пожала плечами, давая понять то, что она делала — не требовало объяснений. Я покачал головой и достал пачку из кармана. Подкурился и выдохнул дым. Амайя рассмеялась. И, заразившись её весельем, я тоже разошёлся. Вся эта ситуация показывала нам, как плохо мы ещё знали друг друга. И она, и я пытались казаться лучше, чем есть на самом деле, играли не себя и притворялись. Но стоило немного выпить, настоящая личина вырвалась наружу, слетели маски, и стеснение отошло на второй план.       В этот момент ещё одна тайна приоткрылась. Амайя спросила, почему мой друг не обращал на нас внимания. Я и сам не знал ответа на этот вопрос. Бакуго был слишком специфичным в общении и часто забывался. Она спросила, как мы познакомились, и я ответил, что учились вместе.       Я не рассказывал Амайе всего, считая, что ей пока не нужно знать про всех скелетов, хранящихся в моём шкафу. Разговоры о нашем прошлом мы старались обходить стороной. Но насчёт того, что Бакуго не ляпнул бы лишнего, я не сомневался. Он не был болтливым, и потому мы дружили.       Амайя не стала расспрашивать дальше, и я с облегчением выдохнул, порадовавшись в очередной раз её способности понимать, когда стоило говорить, а когда — промолчать.       Бакуго вывалился из бара в тот момент, когда мы собирались вернуться. Он бубнил себе под нос ругательства и размахивал руками. Увидев меня, он нахмурился и сказал, чтобы я шёл к чертям, потому что вечер потрачен в пустую. Он слил на эту дуру последние деньги, а она оказалась лесбиянкой. Вся эта ситуация не произвела на меня никакого впечатления, кроме того, что стало дико смешно. Уже не в первый раз его разводили девчонки, вот только Бакуго продолжал наступать на одни и те же грабли. Но, несмотря на сложный характер и легкомыслие, в отличие от меня, его карьера сложилась удачно. Он был одним из лучших героев агентства Старателя. Правда, работа для него была чем-то сродни скучного времяпровождения и больше он предпочитал гулять и развлекаться сам по себе, появляясь в агентстве несколько раз в месяц.       Мой смех разозлил его ещё больше, и Бакуго замахнулся, чтобы ударить, но резко остановился, увидев Амайю. Она смотрела на нас широко раскрытыми глазами, в которых большими буквами читалась растерянность. Бакуго опустил кулак и оценивающе пробежался по ней взглядом. Он, как удав, завидевший кролика, и в этот момент я понял, что ревновал её. Он подошёл к Амайе, как будто они уже знакомы, а я исчез. Его фирменная фраза «Как жизнь, куколка?» подействовала на Амайю странно. Она мило улыбнулась и вежливо извинилась, сказав, что не одна. Он огляделся и спросил, где же тогда её спутник. Амайя не растерялась, предложила пари, согласен ли он получить по лицу, если её спутник появится здесь в течение секунды. На лице Бакуго сияло высокомерие. Он победоносно оскалился и согласился. Тогда Амайя громко рассмеялась и под пристальным взглядом Бакуго подошла ко мне.       Я впервые за долгое время увидел его разочарование, как будто он упал с высоты вниз головой. Он выдавил из себя грубое ругательство и встал в позу, чтобы я мог его ударить и не промахнуться. Я наклонился к Амайе и шепнул, что у неё есть уникальный шанс побить одного из сильнейших героев Японии. Она одобряюще подмигнула и подошла к Бакуго. Он выпрямился, как солдат, и посмотрел в небо. Амайя хрустнула пальцами на руках и… приветственно шлёпнула его по плечу, назвав своё имя. Бакуго посмотрел на неё сверху вниз и часто закивал. Он пожал ей руку и представился.       Когда я наблюдал за ними со стороны, меня согревало приятное чувство — осознание того, что ещё на один шаг Амайя приблизилась к моему сердцу.

6月30日 (30 июня)

      В течение последней недели я и Амайя общались каждый день. Даже когда были заняты, без остановки переписывались и созванивались. Сезон дождей в нашем регионе подходил к концу. Вчера ночью мы бродили по городу, и неожиданно небо заволокло грозовым тучами. Поблизости не было ни одного места, где мы могли бы укрыться. Держа Амайю за руку, я практически тащил её за собой в сторону дома, упорно стараясь не показывать своей нервозности. Я ненавидел дождь. И ненавидел себя за то, что не могу прямо объясниться с ней. В последние дни я всё чаще стал замечать, что с волнующим трепетом ожидал ответа Амайи на сообщение или звонок. Когда ждал её в парке, то, лишь завидев силуэт вдалеке, меня пробирала дрожь. Когда она подходила и целовала в щёку, все заготовленные и заранее отрепетированные слова стирались из памяти, и я превращался в молчаливого, угрюмого пленника собственных страхов. Когда шли по улице и Амайя что-то рассказывала, на её вопросы я лишь кивал или отвечал односложно.       Крупные дождевые капли срывались с неба, и я прибавил шаг. Внезапно Амайя остановилась. Её задержка взбесила меня, и, резко развернувшись, я заорал: «Какого чёрта она тормозит?» Она смолчала и внешне осталась непоколебима. Мне показалось, что это молчание хуже грубости. Оно словно прошло сквозь неё, отразилось ко мне, прибавив в весе и задавив свой значимостью. Я виновато промямлил: «Прости».       Амайя шагнула ближе и обняла меня.       Пошёл дождь. И в этот момент случилось невероятное. Я чётко видел, как капли падали на землю, но не чувствовал ни сырости, ни холода. Вода совершенно забыла про нас. И, наверное, Амайя почувствовала мою растерянность, посмотрела на меня и объяснила, что это всё действие её причуды. Она называла свою способность «Воздушный поток» и могла подвергать воздух различным метаморфозам: ускорять или замедлять движение воздуха, придавать ему плотность.       На её губах светилась улыбка, и я застыл, заворожённый. Мы стояли так близко друг к другу, и бежать было некуда. В ту минуту, нет-нет, я захотел дать обратный ход. Голова закружилась, ужас разрастался внутри, проникая в каждую клетку острыми иглами. Но самым жутким в этой ситуации казалось даже не признание ей, а признание самому себе. Во мне вспыхнуло возмущение, откуда мне знать наверняка, что это не минутная слабость, подстёгнутая удачным моментом. Я не способен любить кого-то другого ровно, как не способен любить себя. Необходимо было что-то предпринять. Достаточно одной грубой шутки, чтобы Амайя почувствовала презрение ко мне, но от подобной идеи стало тошно.       Я пробормотал.       — Знаешь, я…       Я буквально подавился словами. Амайя смелая, искренняя, слишком правильная и открытая для такого типа, как я. С моей стороны обременять её чистую душу — верх эгоизма. Я застрял в неопределённости между чёрным и белым. В моём мире был только серый — иногда тёмный, иногда светлый. Но я сам создал себя и эту ситуацию. Где же теперь моя прежняя смелость?       Амайя больше не улыбалась. Теперь она мягко смотрела на меня, слегка приоткрыв губы и часто вдыхая носом.       — Знаю, — спокойно сказала она. — Но я уже люблю тебя.