История Героя

      Тысяча и одно мгновение лежит между нами. Она ускользает от меня, словно бы призрак, неосязаемый образ, порождённый мириадами звёзд. Не знаю, как её зовут. Никогда не знал. Но каждое слово о ней наполняет моё сердце горечью, каждый взгляд на этот мир — воспоминанием. Она — предел всех миров. Странность, искажённая моралью и желаниями. И сколько бы я ни ловил мгновений, запечатлевших в себе её лик, чтобы хотя бы увидеть, хотя бы ощутить её присутствие, она ускользала. Ускользала от меня, словно бы призрак, обращённый из углей и пепла терзать мою душу.       И так было всегда. Другого я не помню. С самого первого моего вздоха она шла за мной по пятам. Манила меня, как дорогая игрушка на витрине, закрытая толстым магазинным стеклом. Такая красивая, кроткая… пусть всё это и мнимо. В ней заключён человеческий идеал — чета благодушия и благонравия. Тяжело и вообразить существо более чудесное.       Буквально тяжело. Великих усилий стоит хотя бы осознать её. Она не есть что-то определённое — нельзя думать о ней как о цельном. Она есть форма. Форма всего и ничего одновременно — форма выше субъективного, созданная абсолютной. По её слову вечерами плывут облака, объятые огненным разливом, восходят звёзды и луна в ночи. Что условность для вас, забудьте, потому что действительное абсолютно. Условности могут лишь пожирать друг друга. Форму поглотить невозможно. Форма говорит обо всём, условность — только о контексте. А она создана вершиной формы. Это ведь странность?..       Временами я хожу по улицам. Рассматриваю дома, дорогу, редкие ямы на ней. Зачем? Точно сказать не могу. Но я думаю, в этих каменных существах сокрыто много важного. А главное, много тех странностей, которые преступно списывать на плохой сон. Особенно поутру. О, не оглядывайтесь утром по сторонам. Может так случиться, что ваш взгляд случайно остановится на прохожем. Вы посмотрите в его большие голубые глаза, а он — в ваши. И на секунду вам, может быть, даже покажется, что эти синеватые стёклышки напоминают медный купорос. Но не отчаивайтесь: первое впечатление быстро выветрится. Вы окинете его взглядом, он — вас, и всё желание говорить вместе с медью унесётся по первому дуновению.       Этот человек ещё посмотрит вам в спину, накрутив каких-то мутных мыслей. Поморщится чуть-чуть, а затем испарится, как роса, не минует утро. Так и будет, я знаю. Вы разойдётесь с ним, как два кораблика, и в следующий час то место, где вы встретились, обратится прахом.       Поэтому и я шёл от недавнего прохожего. Было раннее утро, самый разгар этих неприятных встреч. Воздух наполняла холодная влага, слышались щебетания птиц, гул поездов. По обочинам тянулись с полопавшей краской заборчики, за которыми дикой явью открывались новенькие детские площадки.       Всё вокруг было так мирно, так легко. Почему-то эти дворики, обрамлённые кирпичными пятиэтажками, успокаивали. Наверное, напоминали детство. Хотя странно, что стеклянная коробка, испещрённая толстыми кирпичными прутьями, осела в моём сердце.       Вскоре миновал переулок, дом, за ним ещё один и ещё. Заборчики тянулись, точно ржавые рельсы, сопровождая меня вдоль улиц, словно я локомотив. И пропали, когда асфальт вышел к широкой проезжей части. На той стороне виднелся магазинчик. Большой, круглосуточный, какие всегда окружены счастливой пьянью. Правда, сейчас улица пустовала, и в утренней тишине раздавался только грохот маршруток.       — Подожди, пожалуйста…       — А?       Я остановился.       До моих ушей донёсся невнятный звук. Голос был сиплый и мягкий и приятно отдавался в голове. В нос ударил запах старости.       — Подожди… пожалуйста…       — Да?       Я обернулся: рядом со мной стоял пожилой запыхавшийся мужчина в дряхлых пиджачке и брюках, схватившись за грудь и пытаясь отдышаться. По виду один из тех старичков, что играют в карты или домино возле подъездов.       — Вам чего?       — Девушка… — с глубоким вздохом сказал он, — девушка у тебя на спине…       «Девушка… Александра, что ли?»       Старик застыл, рассматривая моё лицо. Его нижняя челюсть немного отвисла, а трясущийся палец указывал на Александру Прокопьевну, которая мирно посапывала на моём плече. Точнее положила на него голову — её саму я нёс на спине, как тягловый ослик.       — Я знаю, что это девушка, — ответил я старику. — Спасибо за беспокойство.       — Да постой ты!.. — остановил он меня.       Он взял её за запястье, пощупал пульс и через минуту с облегчением выдохнул. Складки морщин на его лбу разошлись. Старик обтёр вспотевшее лицо платочком и приподнял тонкую ручку девушки. Затем опустил и приподнял вновь. Так несколько раз.       — А что с рукой-то? — прищурился он.       — Не знаю. Я за неё не в ответе.       Старик снова посмотрел на её руку, а потом смерил меня подозрительным взглядом, поглаживая морщинистый подбородок. Он потянулся к карману пиджака и вынул оттуда свёрнутый платочек.       — Держи, больше у меня нет.       — Зачем мне ваши деньги?       — Это в подарок. Господь тебя храни, я Сашу так давно не видел. Где она была? Откуда её несёшь?       — Э…       Я замялся. Мысли перепутались. Взглядом я цеплялся то за асфальт, то за старика. В глазах закружилось. В голове мелькало имя девушки. Я ощущал, как с каждым вздохом её грудь давит мне на спину, как тёплое дыхание разливается по шее, словно ручеёк, касаясь мочки уха.       — Ладно, не говори, — махнул старик рукой. — Я сам донесу её до дома.       И вдруг мой разум охватила тревога. «Нет, — подумал я. — Нет, нет, нет! Эти ржавые заборы нарочно меня сюда завели!»       — Я должен идти, дедушка. Я пойду.       Сердце бешено колотилось, аж до боли в груди. Старик обомлел, пытаясь что-то пробубнить, и его седые брови сошлись к переносице носа. На лбу образовались складки из морщин. Он нахмурился.       — Никуда ты не пойдёшь, пока не отпустишь её! — покраснел старик от злости и схватил моё предплечье. — А ну живо отдавай, а не то полицию вызову!       — Нет, не вызовете, — ответил я, вырвав руку. — Не вызовете.       Я повернулся и зашагал в обратную сторону, проклиная эти железные заборчики с их полопавшейся краской. Из-за спины доносились оклики старика. Он просил подождать и грозился заявлением. И я бы даже испугался в ином случае, но хорошо знал, что скоро он испарится, словно роса. «Нужно только идти и ждать, — шептал я себе под нос. — Он не позвонит в полицию. Стоит только повернуться, и не пройдёт и часа, как то место, где мы встретились, обратится прахом».