История Героя

      Когда перед глазами развеялась черная гладь, он увидел неспешные тучи, проносящиеся высоко над ним, в небе, дальше опалых деревьев и влажного лесного воздуха. Кругом стояла мёртвая тишина. Молчали ветра, не шумела зелень, даже малые зверьки не слышались за этой тишиной.       «Холодно», — подумал мужчина, очнувшись среди дубов и расщелин. Сквозь тонкую ткань, прикрывавшую голую спину, он ощущал обжигающее прикосновение земли. По коже бегали мурашки, в воспаленном горле зудело — всем своим естеством он чувствовал хладный смрад под собой.       — Неужели осень?.. — тихо произнес мужчина.       В небесном сумраке вырисовывался морозный ноябрь — дубы над ним полнились осенним золотом и жёлтые лепесточки слетали с их массивных ветвей. Они усеивали мощёный камень под его спиной, перетянутые тонким льдом.       Мужчина помнил ненастные звуки в прошлом. Долгие завывания штормов, грохот трясущихся сосен и треск древесины. Он слышал крики и видел перед собой леса, пожираемые пламенем; ощущал тяжёлые удары дождя и застланное темнотой небо. Но место перед глазами было безмятежным. Только ночная синева вдалеке смущалась неспокойной пасмурностью.       В нескольких метрах от него виднелись грубые округлые стены, сложенные камнем. Мужчина начал подниматься, чтобы осмотреть их, но в то же мгновение скрючился и издал приглушённый вопль.       Он почувствовал, как всюду судорожно закололись промёрзшие жилки вен. Они отдавали противной язвящей болью, щипались и словно разрывали кожу. Он закусил губу и бессильно упал на грязные тряпки.       Боль заискрилась. Она начала извиваться горящими нитями сквозь поражённые участки. Его слабое дыхание стало тяжёлым, а вскоре растянулось томными стонами.       Пытаясь ощупать грудь и растереть посиневшую кожу, мужчина понял, что пальцы рук и ног были немы от долгих дней на холоде. Он едва ли их ощущал на самых кончиках и не мог изогнуть. В глазах помутнело. Он упёрся виском в пол и бездыханно замер, неразборчиво бормоча что-то под нос. Лишь клонившая ко сну голова скрашивала пробуждение, сладостно маня в тёплое забытье, лазурным следом танцующее в приоткрытых веках.       Где-то в высоте мерцал тонкий серебряный лучик и слышался шелест потревоженной ветром листвы, в глубине которой ухал старый филин, смотря в сырую яму под ним. Он с опаской глядел на пугающее сооружение, выстроенное зверьми, облачёнными в чужие меха.       Филин помнил, как они палками подняли почву и заставили на её место монолитные ровные камни странной формы. Сверху был возгружён ещё более необычный полый валун с прорезью. И всё это обрамляла деревянная рамка в форме узора.       Свет неуверенно проходил внутрь между качающимися ветками, исчезая и через мгновение неприятно ударяя её обитателю в глаза. Он был схож по виду с теми, кто построил большую берлогу, однако, в отличие от них, не имел меха.       Неожиданно раздался громкий рёв. Филин, испуганный шумом, поспешно взмахнул крыльями и полетел куда-то в чащу леса. Следом поднялся слабый гул от многочисленных взмахов всполошившихся птиц и быстро прекратился, оставив в воздухе истошный вопль.       Острая боль в груди разогнала полусонное состояние мужчины. Он резко завопил, пронзив безлюдную тишину протяжным криком:       — Арх!..       Ему было страшно — он хотел подняться и бежать что есть силы прочь, однако руки и ноги отказывались подчиниться. Они упорно не сдвигались с места, будто что-то тяжёлое удерживало их там.       Мужчина попытался осмотреться, разглядеть в кромешной тьме этот предмет, но тщетно. Сколько бы он ни превозмогал боль, туловище сильнее клонилось к холодной земле, пуще прежнего возгораясь в предсмертной агонии. Казалось, несметные множества копий вонзаются в грудь, прокручиваясь между рёбер и разрывая ткани. Мысли ускользали от рассудка и язык терялся в беспорядочном вопле.       — Помогите, кто-нибудь! — воззвал в пустоту сиплый голос. — Кто-нибудь, прошу!..       По его искривлённым щекам покатились слёзы. Лицо было искажено в болезненной гримасе боли и ужаса, а от изнеможённого тела несло гнилью. Мужчина вновь взмолился, и в его просьбе звучала прискорбная жалость.       Слова не доносились в ответ. И он снова собирался воззвать, но замолчал. Собственный хриплый голос показался ему мерзким. Человек устремил глаза к единственному выходу — в высоте, откуда исходил мерцающий свет.       — Ах… вот как, — грустно заключил мужчина и опустил поникший взгляд.       Непривычный страх сменился глубоким отчаянием. Он успокоился и не произнес более ни слова, смотря на тёмные силуэты, толпящиеся вокруг темницы.       Лишь тишина безмолвно сгущалась, и размашистые ночные краски приветливо улыбались ему, словно нашёптывая: «Ты один…»       Вверху, в жёлтой листве послышались взмахи крыльев и загорелись тусклые неподвижные огоньки. Это был филин, что вернулся на насиженное место: он уставился на обитателя пещер и долго мерил взглядом.       Мужчина улыбнулся ему.       Тем временем проходили часы, полная луна плавно осветила прибежище, заросшее мхом и лишайниками. Слабый лучик света, навязчиво отвлекавший мужчину от страданий, постепенно рос, сливаясь с осторожно выглядывающими из гущи леса пучками лунного свечения.       — Луна? — в печальном удивлении засмеялся пленник.       Полость его рта опухла и десны заливались кровью, но мужчина засмеялся беззаветно: он смеялся луне, что плыла по небосводу, и звёздам, что пришли вслед за нею, и радовался каждому новому лучику её сладкого сияния. Человек беспрестанно заливался хохотом, с минутами смеясь всё громче и раскатистей.       Он не стихал: он смеялся и смеялся, когда сама Луна, царица ночи, не одарила немощного своим взглядом, разогнав тень отчаяния, окружившую его. Тучи расступались перед ней, дав скованному пленнику узреть прекрасный облик небесной владычицы и понежиться изуродованной душе в её тёплых объятиях.       Луна прояснялась, её величественный образ показывался из-за оббитых краёв темницы, и он с замиранием готовился сквозь прежние мучения, сквозь терпкую агонию и терзания возвысить туловище, поднеся к ней своё избитое тело. Улыбка не сходила с уст: свет наполнял его лаской, трепетал внутри буйством мотивов и красочных мелодий. Огоньки исходили изнутри музыкой, кистью которой творились незнакомые ему прежде этюды и писались искуснейшие из видимых им картин. Он не сдерживал смеха — он безудержно смеялся луне и словно бы слышал её звонкий смех, направленный к нему. Его ресницы вновь намокли: слёзы полились вдоль ослабленных в истоме скул, и он воззвал к царице, преклонив голову и устремив ладони к небу:

Луна моя,

Владычица и госпожа,

Мне есть один оплот — твой свет.

Ты видишь, мать,

Бог отвернулся от меня!

Не мил я нынче ни ему,

Ни Солнцу,

Что так радостно встречал младенцем

И что любил,

С надеждой уповая

На будущий приход Светил.

Спаси, прошу,

Последнее пристанище

Отверженных, порабощённых!

И о твоём

Поцелуе всепрощенья

Взываю к доброте твоей.

Нет места мне

Нигде: ни на родных полях,

Ни в свете будущего дня,

Ни даже

В утробе матери, что сердце подарила мне.

А коль тебе

противен низкий взор — заставь его угаснуть навсегда.

Избавь молю

От непосильной ноши, мать,

Нечестивого ублюдка.

Я только раб!

Твоей я власти подчинюсь

И лишь прошу твоей руки,

Моё Последнее светило!

Я грешен, не достоин я взывать к тебе,

И за то молю прощенье.

Во мне давно уж не людская суть,

И дьявол — вот души моей увечье.

Но был и я когда-то человеком,

И сердцем я по-прежнему таков

Склоняюсь я к твоим веленьям.

Молю избавь от тяжести оков!

      Пленник упал на твердь земли и долго смотрел за проносящимися мимо тучами, когда его глаза наконец не закрылись.