Как уходила боль...

      — А-Лин, хоть мы честно хотели бы ответить на твой вопрос. Но, по правде говоря, мы и сами не всё знаем, — обнимая племянника, неловко вещал Вэй Усянь, пользуясь своим положением и не отпуская мальчика.       — И что это вообще должно значить?! — всё больше запутываясь и оттого всё сильнее злясь на окружающих и на самого себя, кричал юноша. Что-то ему подсказывало, что правда его не обрадует, но лучше уж хоть какая-то правда, чем неизвестность.       — Видел свою комнату? Она сгорела и в ней нашли труп. — Цзян Чэн и сам был таким. Ему проще было, когда информацию преподносят прямо и без утайки и прикрас. Только вот не подумал, что без деталей получится немного шокирующе.       — Что?! — вскрикнули и выдохнули сразу трое юношей.       — Цзян Чэн! Можно же было и мягче!       — И как я должен такие новости сообщать «помягче»?! Как сказал — так и сказал! Всё уже!       — Глава ордена Цзян прав. Такие вещи трудно сообщать. В любом случае, пока вас не было, что-то произошло и комната юного главы ордена Цзинь полностью сгорела, в ней же нашли труп. — После этого Лань Сичэнь неловко взглянул на Цзинь Лина. Продолжать было лишним, те и без того догадались что тот имел в виду.       — Мы ещё расследуем, что именно произошло, но больше всего мы переживали, что всё же мог пострадать кто-то из вас. Тот мертвец старше вас, что немного успокоило всех, но мы всё равно беспокоились. Где вы были всё это время? — наконец вынужденно опустил и нахмурился Вэй Усянь. Если сравнить с дядей Цзяном, то выглядело очень мягко и почти мило, так что юноша даже немного расслабился.       — Просто решили пройтись по городу. А что, нельзя?       — Видимо, я плохо тебя обучил, как отвечать старшим, — с усмешкой пророкотал Цзян Чэн, уставившись на племянника. — Где ты, мать твою, всё это грёбаное время был?!       Тут-то А-Лин и понял, что расслабляться было непозволительной роскошью. Он сглотнул, но спрятаться за Лань Сычжуя или Вэй Усяня не позволила гордость. А что ещё хуже, он бы с удовольствием ответил правду, где был и что делал, только вот тогда и ребятам за нарушение правил влетит и… В общем-то, о том, что было ночью, нельзя было говорить. И тем более сейчас! Дядя ведь его просто убьёт! Сперва, правда, Ланей, а потом и его!       Да и потом, от одного только воспоминания о той жаркой и полной желания ночи, алели даже кончики ушей. Но пытаясь найти выход из ситуации, он вдруг нашёл одну не состыковку, тут же поспешив её озвучить.       — Дядя, но разве ты сам не знаешь, где мы были? Ты ведь использовал то заклинание в прошлый раз. Я не использовал блоков, ты бы мог найти нас в любое время.       Только закончив говорить, Цзинь Лин осознал, что почему-то вспоминать об этом было плохой идеей. Лицо мужчины потемнело, а по скулам начали ходить желваки, глаз главы ордена Цзян видно не было, но предчувствие надвигающейся бури не отпускало.       «О нет! Он зол!»       И только двое знали точно, что дело не в этом.       «Цзян Чэн, прости. Но ты был так расстроен и взволнован прошлой ночью…» — Лань Сичэнь понял, что тот, вероятно, просто забыл. Из-за него. Точнее из-за его слов и действий.       Сам же Цзян Чэн и вправду готов был убить. Себя. Он просто поддался своим желаниям и ласковому, понимающему и нежному возлюбленному. И глупо до банальности и к собственному стыду просто-напросто забыл об этом. Об этом чёртовом колокольчике и заклятии! И больше всего он винил сейчас именно себя. Впрочем, как и всегда. Разница была лишь в том, что когда-то он мог немалую часть вины за свою боль и потери с чистой совестью возложить на Вэй Усяня, но с того случая в храме это уже было невозможно. И с тех самых пор он сам был единственным, кого мог винить во всём. Это было стыдно, обидно — до боли обидно!       Ещё одна ужасная деталь — он не жалел о прошлой ночи. Даже сейчас не жалел. Его третья любовь. (Ну и что, что две из них были по итогу в одним и тем же человеком?) И первая ответная. Соблазн оказался слишком велик, и он, как мальчишка, поддался! И вместо того чтобы совладать с собой, подумать и найти племянника, просто провёл ночь с Лань Сичэнем! Хорошо хоть, не дошло до того самого, он бы себя просто не простил. И хорошо, что сам Лань Сичэнь тоже не дал этому случится. (Пусть тогда мысли о подобном настойчиво посещали главу ордена Цзян, но сейчас он был благодарен, что они не воплотили их в жизнь.)       «Как, чёрт возьми, этот малец мог так не вовремя задать именно этот вопрос?!»

***

      — Но если тот мертвец — не А-Лин, то, демоны, где же этот мальчишка?! — оставшись наедине с Лань Сичэнем, глава ордена Цзян мог себя не сдерживать (хотя не сказать, что у него это очень получалось до того). Вэй Усянь и Лань Ванцзи наконец ушли. Первый выглядел особенно озабоченным, будто усиленно пытался что-то вспомнить, осознать или понять, но мысль всё ускользала от него. Второй Нефрит долго не думал, переглянулся с братом и тот тут же мягко увёл Цзян Ваньиня, погружённого в свои мысли так же, как и его шисюн.       Он даже не сопротивлялся, когда его привели в спальню и заперли за ними дверь. И только когда Цзян Чэн осознал, что они остались наедине, он рукой несдержанно смёл какие-то вещи с рыком раненого зверя и остался стоять, оперевшись на столешницу, спиной к Лань Сичэню, так что тот не мог видеть его лица, но видел дрожащую спину. Неважно, плакал тот, был зол или в отчаянии, Первому Нефриту было больно видеть его таким. Он почти физически чувствовал ту волну беспокойства и страха за мальчика, бессилия и злобы на себя и неизвестных. Саньду Шэншоу всегда был исключительно сильным, стойким и непоколебимым заклинателем и главой своего ордена, в чём-то схожим с Не Минцзюэ или дядей братьев Лань. Возможно поэтому любой бы почувствовал смятение и шок, увидев этого человека сейчас и услышав этот невыносимый звук.       Но Лань Хуань был не просто обычным знакомым и даже не другом, он был большим, чем просто друг. Он любил этого мужчину. Он знал, что Цзян Чэн уязвимее, чем всегда и всем всю жизнь казался. Он понимал его, чувствовал и принимал таким, каким он есть. И сейчас Лань Сичэнь особенно остро чувствовал, как Цзян Ваньинь близок к тому, чтобы впасть глубже в пучины само ненависти и отчуждения.       Он не мог молча наблюдать за этим.       Почти бесшумной поступью заклинатель в белых одеждах приблизился к другому и осторожно обнял со спины. Услышали ли его или нет — важно не было. Если бы хозяин Пристани Лотоса хотел, он бы сказал это или посмотрел на него в ответ. Если хотел бы, то отстранился бы или начал сопротивляться, когда Лань Хуань заключил его в объятия.       — А-Чэн.       Ответа не последовало.       — А-Чэн, — ещё тише, на самое ухо. Цзян Чэн вздрогнул, но снова ничего не сказал. — Ты ни в чём не виноват.       — Я его дядя.       — И был с ним всегда рядом, защищал и…       — И сейчас я не рядом. Именно тогда, когда должен был его защитить, — голос дрогнул, кулаки сжались, а голова наклонилась ниже.       — Мы ещё ничего не знаем. Кроме того, что тот погибший — не он. А значит, он…       — Может быть, не жив где-то в другом месте?!       — Нет, — твёрдо и быстро. — Значит, он просто где-то в другом месте. Лань Сычжуя и Лань Цзинъи мы тоже не нашли, так что, скорее всего, они тоже с ним.       — Как ты можешь быть в этом уверен?!       — Они же друзья и…       — И любят друг друга? Ты это хотел сказать?       — И не бросят друг друга. Я уверен в этом. Помнишь нашу первую встречу после… храма?       — Да, — осторожно и немного неловко. Ещё бы он не помнил, как вихрем ворвался к Лань Хуаню, нарушив его уединение и покой, а потом ещё и завалил обвинениями. За это до сих пор ещё иногда было стыдно, так он старался не вспоминать об этом. Но впервые Лань Хуань сам ему напомнил.       — В тот раз твоё появление очень сильно на меня повлияло. Настолько, что я решил прервать своё уединение. Слышишь, Цзян Чэн, я решил это сам, а не был вынужден. Я знаю, что ты и за это готов винить себя. Но в этом нет нужды. Я ни в чём тебя не виню и не хочу, чтобы ты брал вину на себя. Так вот, в тот раз я вызвал тех двоих к себе. Я подумал, что раз уж кто-то вроде тебя был так взволнован из-за каких-то ребятишек, может ли это быть серьёзно? Я беспокоился, почему они на самом деле проводят с ним так много времени. Не меньше, чем друг с другом. И знаешь что? Они сказали, что друзья. Оба. Без единого сомнения в глазах. Я ещё не раз вызывал их к себе с разными поручениями, но одно могу сказать точно, они честны с ним и не бросят его. Ты мне веришь?       «Тебе — да! Но им…» — хотел было возразить Цзян Ваньинь, но Лань Сичэнь продолжил:       — И ты ведь помнишь тот случай с поцелуем Лань Сычжуя и Цзинь Лина? Они отправились тогда втроём. Даже не вдвоём. И были друг с другом и когда на них напали, и оставались, когда мы их нашли. Они были ранены, но не бросили друг друга. А их слова в деревне Чаоджоу? Как их действия, так и слова говорят одно и то же. Я знаю, как ты переживаешь, я знаю, что боишься, и знаю, что ни я, ни ты сам это не сможем изменить до тех пор, пока они не вернутся в целостности и сохранности. Но сейчас всё, что мы можем, — это просто ждать.       — Да как я могу? — едва выговорил, задыхаясь, Цзян Ваньинь. Мысли в его голове хаотично метались, но слова Первого Нефрита застревал там намертво. Хотя какая-то мысль всё же настойчиво крутилась, но упорно отказывалась формироваться во что-то конкретное. Просто давала понять, что Цзинь Лин жив. Сплетаясь со словами Лань Хуаня, уверенность становилась только сильнее, но беспокойство было всё ещё слишком сильно.       — Моё сердце тоже не на месте, — осознавая сложность положения Цзян Чэна, ответил глава ордена Лань. — Позволишь мне разделить твоё бремя?       Следующим, что ощутил Цзян Чэн, был поцелуй на своих губах. Только сейчас, когда чужие губы коснулись его собственных, а вскоре и язык осторожно проник в глубь его рта, на краю сознания он отметил, что с тех пор, как они покинули Пристань Лотоса, они не имели возможности прикоснуться друг к другу. И только сейчас Цзян Чэн вспомнил, как давно не чувствовал этих тёплых объятий, этих чувственных поцелуев, этого ласкового шёпота. От всей этой захлёстывающей нежности было почти больно. Он не считал, что достоин. Он — тот, кто имел всё за всю жизнь, — не смог уберечь ни одного близкого человека. С рвением мазохиста он прежде ковырял свои душевные раны и безответную любовь. С сарказмом и желчью подшучивая над самим собой. Он не был мягок ни с кем. Ведь даже с самим собой он не был способен на это.       Когда Саньду Шэншоу думал о себе, он не считал себя достойным любви или чего-нибудь подобного. Нет. Он сам потерял всех, кто его любил. Просто не смог удержать, уберечь. И теперь никогда себя не простит. За многие годы единственной причиной жить было воспитание Цзинь Лина — единственного человека, чья жизнь в этом мире ещё имела смысл и была важна для Цзян Чэна. Если получится сделать мальчишку достойным преемником, то будет просто отлично. Но нет — так нет.       Остальные же люди никак не влияли на него и его решения.       До появления этих чувств и до того, как они оба их озвучили друг другу. В который раз Цзян Чэн задавался вопросом, а не бред ли всё это? Может, просто сон?       — А-Чэн… — тихо, надрывно, болезненно, руками цепляясь и прижимая почти до хруста костей. Но…       «К чёрту, сон это или нет, я не намерен жалеть!» — подумал заклинатель, сам прижимаясь к главе ордена Лань.       Жарко, остро, с полной отдачей целуя, кусая и стягивая мешающуюся одежду, оба мужчины уже не обращали внимания ни на что иное. Сейчас для них существовали только двое: они сами и этот человек в их руках. Вот и весь мир. И больше ничего не надо.       В ту ночь эти двое так и не дошли до конца. Но даже наутро Лань Сичэнь не жалел о том, что твёрдо дал понять, что не ждёт большего. Пока что. И это была правда. Он просто хотел отвлечь Цзян Чэна, просто скучал по нему, просто хотел провести эту ночь вместе. То, что получилось немного страстнее, чем он планировал, было скорее неожиданностью. Простого поцелуя и уснуть, обнимая возлюбленного, было бы достаточно. Ну, почти. Но то, что получилось в итоге, ничуть его не разочаровывало.       Утром он проснулся как всегда раньше, но почти не шевелился, в рассветном зареве наблюдая за Цзян Чэном.       Эти его трогательные косички в волосах, от вида которых становилось щекотно внизу живота. Хотелось вытянуть руку и провести по ним кончиками пальцев. Вдоль по всей длине, а дойдя до конца — пропустить его длинные распущенные ещё ночью волосы сквозь пальцы, пробуя на ощупь, притягивая к себе и вдыхая запах. Слушать его ровное дыхание, рассматривать едва заметные сейчас морщинки и просто вбирать в себя это чувство, это время и этого человека.       Неизвестно, как скоро им снова выпадет возможность вот так провести ночь возле друг друга, и Лань Сичэнь пытался вобрать в себя как можно больше, но понимал, что уже скучает и не сможет долго без Цзян Чэна.       Когда тот наконец открыл глаза и снова хотел было привычно нахмуриться, столкнувшись взглядом с главой ордена Лань, он невольно сонно улыбнулся.       «Растрёпанный, желанный, любимый», — именно так подумали оба.       Ещё долго просто обнимали друг друга, временами сливаясь в поцелуе. Так что к моменту, когда настала пора выходить, они оказались совсем не готовы.       Но оба понимали, что миг, когда можно было отпустить себя и ни о чём не жалеть, ушёл. Цзян Чэн снова думал о племяннике, вот-вот силясь вспомнить что-то важное, что успел позабыть. А Лань Сичэнь о том, что двое его адептов так же точно пропали и их точно так же следует как можно быстрее найти, желательно вместе с юным главой ордена Цзинь.

***

      Так что теперь нужно было срочно придумать, как же выручить Цзян Чэна.       «Ну что… Что же могло… Боюсь, другого выбора нет», — было последней мыслью Лань Хуаня, прежде чем он вздохнул и наконец выдал:       — Дело в том, что глава ордена Цзян был со мной и…