1000 и 1 ночь

Поправив шелковые рукава платья и вуаль, что мягко струилась по плечам, пряча волосы, Вэй Ин начал свой рассказ: — Однажды ехал купец в другой город. Остановился под одиноким дубом, стоящим среди обширного поля. Достав припасенную черешню и закинув в рот первую ягоду, ни о чем не заботясь, он выплюнул косточку. Неожиданно перед ним возникли клубы дыма… — Усянь наблюдал за всем: за темпом голоса, за развернутостью предложений, за словами, за падишахом, за небом. Вэю было до ужаса неприятно и противно находиться здесь, в комнате царя Ланя. Парня не покидали мысли о том, что именно этот человек убивал девушек (точнее, сначала их невинность, а затем и их самих). Но страшнее всего сейчас, как казалось Вэй Ину, было то, что ему нужно лавировать от истории к истории и держаться до рассвета. Ладони парня вспотели, взгляд бегал по комнате. Он волновался. Усянь ужасно волновался. Не дай бог ему запнуться или сбиться, не уследить за голосом. — «…Нет мощи и силы ни у кого, кроме Аллаха, высокого, великого!..» — с чувством проговорил Усянь, отчего-то сомневаясь в своей артистичности. Рассказав «пролог» сказки, «Шахерезада» перешёл к волнующим его трем частям, к «Рассказам старцев». — …И первый старец, владелец газели, отделился от прочих и, поцеловав ифриту руку, сказал, — «главное не накосячить», — подумал Вэй Ин и продолжил. — «О джинн, венец царей джиннов! Если я расскажу тебе, что у меня случилось с этой газелью, и ты сочтёшь мою повесть удивительной, подаришь ли ты мне одну треть крови этого купца?»… Время тянулось слишком долго. Лучи солнца все никак не заползали в комнату через окно. «Шахерезада» без устали повествовал, изредка теребя край платья. -…И, услышав от неё эти тягостные слова и не зная о её намерениях, я подошёл к телёнку и взял в руки нож… — на этом моменте в лицо Усяня «ударил» первый луч солнца. Вэй моментально замолчал, опустил голову и стал ждать. — Твоя сказка поистине сладостна для слуха, — прозвучал прохладный голос падишаха. — Куда этому до того, о чем я расскажу падишаху в следующую ночь, если буду жить, и ты пощадишь меня… — хитро смеясь про себя, сказал Вэй Ин ровным голосом. Кивнув, Ванцзы приказал увести «Шахерезаду» в покои и позаботиться о «ней». В покоях Усяня давно ждал Цзян Чэн. Когда Вэй показался в комнатах, Ваньинь выдохнул с облегчением. После того, как дверь закрылась, неспешный женственный шаг Вэй Ина сменил полубег. Парень, забыв о всякой женственности и грации, развалился на диване*, выпятив ноги и доставая заколки из волос. В одну минуту от образа прелестной непорочной девы осталось ровным счётом ничего. — Ты как? — спросил Цзян Чэн, глядя на приемного брата. — Почти мертвый, — с сарказмом бросил Вэй Ин севшим от перенапряжения голосом. — Он что-то с тобой сделал?! — не поняв шутки, чуть ли не крича, распылился Ваньинь. — Остынь. Ничего со мной не случилось. Но это платье я больше не надену! — Вэй оттянул юбку. — Хочешь сдать нас? — Щас! Разбежался! Найди другой костюм и все! У этого платья рукава задираются, и юбка за все на этом свете цепляется… — Какой тебе костюм?! Платья носи! Или тебе одеяния танцовщицы дать?! — Цзян Чэн «закипал». — А это мысль… — промямлил Усянь, задумавшись, — есть ли костюмы танцовщицы темных тонов?.. В светлых будет не тот эффект… Ещё нужен… — Вэй замолчал, будто бы задумавшись, -…жилет… — Ладно, будут тебе эти одеяния, я поговорю с отцом. Ах да, тебе придется ознакомиться с гаремом в роли фаворитки падишаха, так что готовься…«Шахерезада»… — насмешливо произнес Ваньинь. — Откуда знаешь?! — воскликнул Усянь, переводя взгляд на парня рядом с собой. — Угадай, — сказал Цзян Чэн, поднимаясь. *** Надев жилет (тот самый, над которым суетился Цзян Чэн) и штаны необычного покроя (при правильном положении ноги, большую часть бедра и все до стопы (до места, где штанину венчал ободок) ткань переставала скрывать) темно-синего, почти черного, тона с золотой вышивкой по краю, Вэй Ин скрыл значительную часть прически под длинным шелковым, красного цвета, полотном, что мягко легло на плечи. Затем спрятал лицо под вуалью того же цвета, что и полотно. Носатые тапочки мягко облегали стопы, пряча их в своей золотой вышивке на красном фоне. Вэй Ин шел на вторую ночь.