Эпитафия Эдэль

      Ава уже не помнила, когда последний раз просыпалась действительно отдохнувшей. Глаза не слепило жаркое летнее солнце — лишь тонкий луч света из неплотно задернутых шторами окон полз по потолку. Голова не раскалывалась от боли, и Ава, кажется, впервые за две недели не подумала о том, что хочет кого-нибудь убить или сдохнуть самой.       Ава, блаженно улыбнувшись, потянулась, моментально ощущая, что тело еë точно обëрнуто в тончайший кокон из липкой паутины. Она сделала глубокий вдох — лëгкие заполнил резкий блевотно-сладкий аромат. От этого запаха запершило в горле, и девушка, закашлявшись, резко поднялась на колени, чувствуя, как стремительно рвутся тонкие нити. Аве казалось, на неë вылили ведро кипятка, тело горело, а грохот сердца в висках заглушал мысли. Спешно отползая к изножью кровати, попутно срывая с себя остатки айвы, Ава впилась взглядом в Викторику — девочка, забившись в противоположный угол и мелко дрожа, растерянно глядела на Аву в ответ.       — П-прости. По-пожалуйста, прости. П-прости, — дрожащим ни то от страха, ни то от боли голоском повторяла Викторика, по щекам еë катились крупные слëзы.       — Прости? — нахмурившись, голосом обманчиво ровным, уточнила Ава.       Она дышала медленнее, глубже, заполняя лëгкие тошнотворной сладостью. Ава застыла в напряжении. Жар постепенно оседал на еë коже липким, холодным потом. В сидящей напротив девушка не видела Викторику — еë белые волосы, серые глаза, обрамлённые алыми ресницами, напоминали Аве Розу!       — За что ты извиняешься? — всë тем же тоном произнесла Ава, с трудом сдерживаясь дабы не подползти ближе, не схватить эту дрянь за волосы и как следует приложить о стену.       Викторика дрожа, и неустанно шепча: «п-прости. Прости. П-пр-рости», — судорожно оглядывалась по сторонам, отчаянно ища, где можно спастись от… От кого? Девушка напротив походила на Аву, но Викторика не могла вспомнить, что бы хоть раз видела такую жуткую гримасу гнева на еë лице, что бы хоть раз слышала столько жестокости в еë голосе.       Ава осторожно подалась вперёд. В этот момент, смолкнув и икнув от ужаса, Викторика подумала, что мысль выпрыгнуть в окно единственный и вполне разумный вариант: «у меня же крылья есть?».       — Что ты со мной делала? — медленно приближаясь, чуть склонив голову на бок, прошипела Ава, и зрачки еë сузились до тонких чëрных щëлок.       Викторика судорожно сглотнула, и едва слышно, дрожащим голоском, попыталась объяснить:       — Ль-лечила. Я… Я умею лечить. П-п… Прости. Я. Я не должна б-была этого делать, но… Т-ты б-была такой сла-абенькой… Я не могла иначе! — с отчаянной мольбой ответила Викторика и, заметив, что Ава слушает, робко посмотрела ей в глаза. — Я. Я не хотела тебе на-навредить… — стараясь не разрывать контакта, осторожно продолжила девочка. — В моей крови, — она ляпнула это почти спокойно и явно не подумав, поэтому увидя, как глаза Авы совсем посветлели, превратившись в обжигающий, прозрачный лëд, вжалась в спинку кровати и пропищала, — тоже есть патоген… Но он о-очень с-сла-абенький…       «Съешь его, хорошо», — позвучал в воспоминаниях Авы в тот момент необычно настойчивый голос Викторики. Перед глазами мелькнул еë образ — девочка, наклонив головку в бок и не дожидаясь ответной реакции от Шамы, осторожно взяла еë за руку, аккуратно вложила в еë ладонь кровавый плод, мягко, но уверенно сомкнула пальцы Шамы вокруг него, и не отпуская еë руки, ненавязчиво, поднесла ладонь Шамы к её же рту. Ава вспомнила, как Шама неуверенно раскусила его, проглотила содержимое, как Викторика ласково улыбнулась в ответ…       — Мразь, — чуть слышно прошипела Ава, на пару секунд обнажая длинные тонкие клыки.       Викторика заметно вздрогнула. Лицо еë побледнело от ужаса, а по спине, вдоль позвоночника прокатился холодок. В животе образовался ледяной ком первобытного ужаса, который медленно, мучительно как будто всасывал в себя все силы девочки. Глаза Викторики вновь наполнились слезами, но в этот раз не прозрачными, а белыми точно молоко. Они скатили по щекам, оставляя на коже стремительно темнеющие нежно-розовые полосы, собравшиеся на подбородке каплей алой крови. Глаза Викторики почернели. «Пожалуйста, успокойся. Всë хорошо», — мысль просочилась в сознание Авы осторожно, совсем едва кольнув, но этого оказалось более чем достаточно, дабы девушка поняла, что Викторика хотела сделать! Нахмурившись, Ава резко подалась вперед.       — Нет-нет-нет! — закрывая лицо руками и сжимаясь в трясущиеся от страха комок, взмолилась Викторика. — Я не… Не с-спецально. Я н-не хот-тела. Пожалуйста… Не надо. П-прости…       Ава несколько секунд стояла на коленях неподвижно прислушиваясь одновременно к своему телу и воплям Викторики. Девушка не знала, как точно действует патоген, как в целом разум ощущает ментальную магию: «в зависимости от силы жертвы, заклинания, искусства владения им и состояния самого волшебника, ментальная магия ощущается по-разному». Но, то магия. Корректно ли вообще сравнивать магию и патоген? Ава была в этом не уверена. Единственное в чëм она не сомневалась, так это в том, что еë гнев испарился, кажется без следа — теперь Ава вообще ничего не чувствовала…       Ава медленно подобралась вплотную к Викторике — девочка затаилась и, кажется, перестала дышать. Ава коснулась носом шеи Викторики, чувствуя, как быстро пульсирует сонная артерия, вдохнула запах еë кожи. Девочка пахла всë той же гадкой сладостью, но теперь Ава чувствовала разницу — запах Викторики был более нежным, водянистым. Ава медленно выдохнула, тёплым воздухом, щекоча кожу Викторики. Девочка, вновь икнув, вздрогнула. Ава не спеша отстранилась и села напротив.       — Зачем ты это сделала, — строго спросила Ава.       Викторика, не отрывая ладоней от лица, немного раздвинула пальцы, затравленно глядя на Аву.       — Я нь-не знаю, — едва различимым шëпотом, ответила она.       Ава со скрипом сжала ткань одеяла, внутри вновь начало клубиться раздражение. Викторика инстинктивно перевела взгляд на источник звука, судорожно сглотнула, отмечая, что ноготки Авы изменились, теперь напоминая кошачьи когти.       — Я… — нерешительно пискнула Викторика не отрывая взора от руки Авы, и точно удостоверившись, что девушка еë слушает, продолжила. — Я. Слышала, как ты кричала во сне, — неуверенно начала она. — Я. Видела, как ты плакала. Я видела кровь… — тут голос еë надломился, и Викторика ненадолго смолкла, а после продолжила совсем тихо. — Ты же не говоришь, что с тобой происходи…       — Не смей обвинять меня в молчании, — не дав ей договорить, прошипела Ава.       Викторика, вновь сжавшись, резко подняла вор на еë лицо — в этот раз не увидя, что бы Ава скалилась.       — Я… Я не обвиняла… — виновато, с ужасом глядя на Аву прошептала она. — Я просто не могла смотреть, как ты мучаешься… Я хотела хоть немного тебе помочь, хотела, что бы ты почувствовала себя лучше… — с отчаянием начала было пояснять Викторика.       — Я буду чувствовать себя лучше, если не буду слышать твой голос, — грубо перебила еë Ава.       Не желая продолжать этот разговор, Ава перебралась на свою кровать. Бельë было снято, очевидно, Ава же опять испортила его своей кровью. Вздохнув, девушка легла на бок — голая перина была немного грубой и кололась. Поджав колени к груди и, обняв себя руками, Ава закрыла глаза. «Я буду чувствовать себя лучше, если хотя бы одну ночь посплю нормально», — с тяжким вздохом уже спокойно подытожила она.       — Прости, — тихо произнесла Викторика.       Ава, закатив закрытые глаза, шумно выдохнула: «ой, блять, заткнись уже», — про себя заметила она.       — Мы могли бы начать всë с начала… — неуверенно продолжила Викторика, однако, судя по тому, что она вообще это сказала, настроена девочка была серьёзно.       Ава, повернувшись на спину, села, внимательно глядя на Викторику. Девочка опустила взор, старательно разглядывая складки на простыне.       — М… М-ее… — дрожащими голоском протянула она, Ава поджала губы, давя раздражение перетекающее в смех. — Меня зовут Мари… — робко подняв взор, прошептала она. — Роуз… Можно просто М-мария, — густо покраснев, промямлила Викторика.       Ава нахмурила брови, зрачки еë вновь сузились. Девушка поднялась с постели и, не отрывая уже от побледневшей Викторики взору, направилась к двери.       — Нет-нет-нет! — спешно хватая Аву за руку, закричала Викторика. — Пожалуйста, не надо… — со слезами на глазах, протянула она, Ава не двигалась — молча смотрела на неë. — Не надо, — повторила девочка. — Я… Я расскажу всë сама.       — Сейчас, — холодно ответила Ава, вырывая свою руку из еë хрупких пальцев. — Ты расскажешь всë сейчас.       Викторика поджав дрожащие губки, опустилась на краешек своей кровати, покорно ожидая, когда Ава приведёт Ханни и Саломею. По щекам девочки вновь покатились крупные слезы. «Не смей обвинять меня в молчании!», — повторила она про себя слова Авы, а после невесело заметила: «а ведь она права». Викторике об этих троих, да и о Шаме с Никки было известно явно больше, чем следует. А вот что они знали о ней? «Ни-че-го…», — всхлипнув прошептала она.       Пару минут спустя в комнату вернулась Ава. За ней, сев рядом, вошла Ханни — сонная, она протирала глаза и кажется не вполне понимала зачем еë вообще подняли. Викторика судорожно сглотнула, покосившись на замершую у входа Саломею. Нет… Акеана.       — Я-я нь-ничего плохого не-не делала, — дрожащим голосом прошептала она, смотря в его хмурое лицо, глаза не выражающие ничего кроме отвращения. — Ме… — слова застряли комом в горле, Викторика отвернулась, опустила голову вновь рассматривая простынь. — Меня з-зовут М-мари-Роуз Пхонерис. Я… Я богиня Айва, — чуть слышно пробормотала она.       Саломея на пару секунд прикрыла глаза, глубоко вдохнула — точно собирая весь гнев внутри себя в один комок, и медленно выдохнула. Стало немного легче. Она скосила взгляд на Ханни — девушка, изумлëнно хлопая глазами, сидела с приоткрытым ртом.       — О-бал-деть… — ошарашенно таращась на Викторику, выдала Ханни, к подобному откровению ведьма правды явно была не голова.       «Да, ну, бля…», — про себя простонала Саломея, в тайне надеявшаяся увидеть, как личико Ханни скривится в ответной реакции на ложь… Она перевела взор обратно на Викторику, раздраженно поджала губы — глупо было ожидать от Ханни иной реакции, когда видишь всë своими глазами. В девочке сидевшей напротив, в чертах еë лица, можно было узнать Викторику, вернее уже можно было узнать. Еë белым волосам постепенно возвращался карамельно русый цвет. Серые глаза темнели становясь привычно карими, а алые ресницы — чëрными.       «Шамара, блять! Ну, нахуя тебе понадобилась такая вероятность? А, точно… Ты же собралась подарить счастливый конец истории в которой его не может быть», — наблюдая за тем, как ненавистный лик Богини растворяется в лице Викторики, вспомнила Саломея.       Викторика была единственным из жильцов этой комнаты, кто ещë не участвовал в пьесе. Сказка, вопреки ожиданиям Шамы, не была кончена: «и возможно даже не начата?», — с ужасом предположила Саломея. «Что если фигуры ещë не заняли свои места? Что если всë это время шахматную доску просто готовили к игре? Возможно продолжают готовить и сейчас? Но Викторика. Нет… Мари-Роуз. Она же не враг?», — смотря уже на Викторику, в лице которой невозможно было разглядеть и намëка на лик Богини, размышляла Саломея. «Я, блять, надеюсь, что она не враг? Твоя магия же не могла затащить под одну крышу и волков и овец? К тому же, всë это время Мария прекрасно знала кто мы. У неë было много удобных моментов дабы убить нас или напоить своей кровью… Да, блять!». — Саломея ударила кулаком по дверному косяку.       Виктоика, вздрогнул, забилась в угол. Саломея медленно выдохнула: «так, если Шама приняла от неë кровь, значит полагала, что Викторике можно доверять. Ава это видела и промолчала, однако в тот момент их отношения вряд ли можно было назвать дружескими… Вряд ли Ава бы получила «эхо». Остается полагаться только на то, что… А Шама вообше знает, что в крови Викторики был патоген? Если она не знает, он же на неë не подействует? Еë магия ведь так работает? Но Роза же буквально заставила Шаму съесть плоть профессора Химмлер. Значит патоген работает? Блять, нихуя я не понимаю…», — с тяжким вздохом, подытожила Саломея.       Викторика сидела, поджав ноги — ей начало казаться, что она очень, очень сильно хочет в туалет…       — Я п-правда ничего плохого не делала. М-моя айва сла-абенькая. Я могу только ль-лечить, — осторожно, тихим голосом начала девочка, Саломея перевела на неë уже усталый взгляд. — К-когда служители перестали приносить нам человеческие жертвы я просто… Превратилась п-просто в растение, — это Викторика почти пропищала, осторожно взглянула на Ханни — девушка смотрела на неë всë с таким же абсолютно шокированным видом. — Когда айва не получает человеческую кровь, она начинает деградировать. Тела у меня не было, поэтому я просто потеряла разум… Я не знаю, как долго я провела в таком состоянии… — тоном уже виноватым призналась она, а после совсем тихо добавила. — Когда я только проснулась в этом теле, то совсем… Совсем ничегошеньки не помнила… Я и сейчас помню, кажется, не всë…       — Но это же не твоë тело? — строго, уточнила Саломея.       Викторика виновато опустила голову — в вопросе Саломеи ей слышался упрёк, и напуганный разум додумал продолжение фразы: «у кого ты его забрала?».       — Я… Я не… Я не д-делала ничего плохого, — дрожащим голосом попыталась оправдаться она.       По щекам Викторики опять потекли слëзы. Она вновь посмотрела на Ханни — в еë растерянном лице и молчании девочка видела поддержку. Викторика знала, пока Ханни сидит спокойно, никто из девочек не посмеет обвинить еë во лжи… А пока они знают, что она им не лжёт, Викторика может надеяться на… На что? «На то, что они не оставят меня одну», — в мыслях, робко подметила девочка.       — Отец рассказывал, что они нашли Викторику ещë совсем младенцем, — неуверенно начала Викторика. — Она лежала у самых корней Древа Жизни. Растение заползло ей в рот и в нос, но им показалось, что ребёнок ещë дышит, — тут девочка сделала небольшую паузу и, тяжко вздохнув, продолжила уже задумчивым тоном. — Думаю, за дыхание они приняли копошение стеблей внутри… Они вытащили из неë растение, но… Я думаю, Викторику принесли к Древу уже мëртвой. Айва лечит живое, ну или поддерживает в нëм жизнь — это инстинкт, дабы спасти хозяина… — говорить это она начала осторожнее, медленнее — делая небольшие паузы после каждого слова, точно удостоверяясь в отсутствии отрицательной реакции слушателей. — Мы же по сути просто паразиты живущие в телах людей. По крайней мере так говорила профессор Менгеле… А если человек уже мертв айва пожирает труп. Если человек умер недавно или труп не успел ещë сильно разложиться, айва может в нëм жить… Думаю, служители были не осторожны, когда вытаскивали из младенца стебли, — Викторика вновь вздохнула. — Один или несколько из них могли порваться и остаться внутри тела… Так я оказалась здесь… Я не убивала эту девочку специально, — в конце почти взмолилась она.       — Никто тебя в этом и не обвиняет, — всë тем же строгим тоном, ответила Саломея, но всë равно внимательно посмотрела на Ханни.       — А почему ты пошла с нами в Храм? — воспользовавшись затянувшейся паузой, задала Ханни мучивший еë всë это время вопрос. — Я помню, что ты заплакала, когда служители вспороли олененку брюшко. Тебе же было неприятно на это смотреть? — тоном уже более деликатным, уточнила она.       Викторика, кажется, ожидавшая этого вопроса меньше всего, растерянно посмотрела на Ханни, глаза еë вновь заслезились.       — Я… Я не. Не знаю… — опустив голову, прошептала в ответ Викторика и коснулась живота. — Я не думала, что заплачу… Ведь тогда мне не было больно. И страшно мне не было… Профессор Менгеле дала нам с Розой выпить макового молока и… И всë…       Саломея, чуть нахмурившись, поджала губы, вспоминая, как гудела толпа, когда палач на мелкие кусочки расчленяли тело Милисы. Макового молока ей не дали, ибо думали, что она мертва, а мëртвые не чувствуют боли… Саломея, прикрыв на пару секунд глаза, судорожно сглотнула подумав, что ведь в тот момент Мила была жива и чувствовала абсолютно всë…       — Ты знала о планах апостолов? — спросила Саломея.       Викторика подняла на неë непонимающий, несколько испуганный взгляд.       — Что эту академию построили, как храм Спеси, — начала пояснять Саломея, Викторика задрожала. — Что нигрумов убили дабы окропить его кровью. Что неделю назад то же самое собирались сделать со студентами.       Викторика сделалась совсем бледной. Она медленно, недоверчиво покачала головой, и повернулась к Ханни, точно ища в ней спасенья, но на лице девушки застыло выражение тревожной задумчивости, говорящее вполне однозначно — это страшно, очень страшно, но… это правда.       — Нет… — севшим голосом протянула Викторика, и резко переведя взор на Саломею добавила. — Нет! Нет, они не могли так поступить…       Верить в сказанное Викторика не хотела, напротив, девочке очень хотелось найти профессорам оправдание, однако разум заботливо напомнил ей слова Никки: «Ши верят в высших существ: Богиню и апостолов, — разубеждать их, а уж тем более показывать правду в том виде, в каком она может предстать сейчас — это жестоко». Тогда, сидя за столом и мучая свой обед Викторика не вполне понимала, о чëм говорят Шама, Никки и Саломея, но сейчас… Этот разговор, обрывки фраз и знакомые имена… Поведение Авы… Всë это наконец обрело смысл…       — Мы с Розой близнецы, — осторожно посмотрев на Аву, начала было она.       — Я вижу, — холодно заметила девушка, и Викторика стыдливо поджала губки.       — Наша айва имеет идентичный запах…       — Твой запах другой, — не дав ей закончит заметила Ава, Викторика, почувствовав, что губы еë начинают подрагивать от подступающих слëз, сжала их до боли сильно. — В конце еë сладость превращается в гниль, а твоя в свежесть. Но… Это понятно не сразу.       Викторика чуть покривила губы в улыбке, но на глазах еë всë же выступили слëзы. Она поднесла к носу запястье, точно пытаясь унюхать те едва различимые ноты о которых говорила Ава. Тëплая кожа пахла блевотной сладостью, точно такой же как у сестры…       — М-моя сестра сделала что-то п-плохое? — робко смотря на Аву, немного заикаясь, уточнила Викторика.       Глаза Авы вновь посветлели и, Викторика мигом пожалев, что задала этот вопрос, заерзала на кровати, медленно отползая обратно к стене.       — Твоя сестра хотела убить Шаму, а после запихала ей в глотку сырое мясо, — дрожащим от гнева голосом прошипела Ава, Викторика судорожно сглотнула, заметив как пару раз девушка обнажила клыки. — Она сделала больно моей тëтушке.       Саломея, чуть дрогнув, до скрипа стиснула зубы, сжала кулаки столь сильно, что побелели костяшки.       — Этого достаточно, дабы я еë возненавидела.       А ведь инквизитор возненавидел Богиню ещë в первой жизни, но дурная память запрятала этот миг в самые тëмые закоулки мозга, старательно берегла дабы никогда не вспомнить ну или как можно реже вспоминать…       Вечер. Тихий, солнце уже окрасило небосвод в багряные краски, его тусклый алый свет, едва заметной полосой пробивался в кабинет через высокие стрельчатые окна. Дрожащее пламя свечей в канделябре наполняло помещение мягким золотистым сумраком и дымом, тëплым медово-цветочным ароматом пчелиного воска. Стекло не слишком хорошо глушило стрекот кузнечиков, он давил на уши.       Акеан, сцепив пальцы в замок, сидел за столом, Милиса напротив. На ней, как и подобает исповеднице, белое струящееся платье. Её поза удивительно спокойна: осанка безупречно уверенная, но не напряжённая; она не отводит глаз; еë руки, обвитые тонким белым кружевом перчаток, сложенны на коленях, пальцы чуть переплетены.       — Благодарю, что нашли время для меня, — с осторожной улыбкой начал Акеан. — Я бы хотел, что бы наш разговор остался тайной. Разумеется, насколько это возможно, — несколько напряженно, произнёс он.       Инквизитор смотрел на Милису внимательно, возможно даже слишком — не как на исповедницу, не как на человека которому можно верить и доверять, а как… А как на еретичку, хотя сейчас именно он собирался произнести самую страшную ересь…       — Это меньшее, что я могу сделать для Вас, — голосом обыденно мягким, но уверенным произнесла Милиса.       — Последнее время в Элладе не спокойно, — не решаясь переходить сразу к делу, неспешно начал Акеан, Милиса чуть заметно, согласно кивнула. — Ситуация на востоке ухудшается с каждым днём. Количество людей, пострадавших от нападений нигрумов, растëт… Допрашивать пойманных, кажется занятием совершенно пустым. Их разум сильно помутился. Они едва могут связать два слова и, говоря откровенно, похожи на больных бешенством химер.       Акеан медленно, тяжело вздохнул. Во взгляде Милисы тут же отобразилось тревога.       — Бессонные ночи явно дурно сказываются на моëм здоровье. Возможно я просто схожу сума… — вновь вздохнув, добавил он и, голосом уже тихим, но всë таким же напряженным продолжил. — Иногда мне кажется, что в стенах Собора я слышу тихие шаги босых ног. Чувствую взгляд в спину, когда никого нет, — глядя в стол, возможно слишком торопливо признался он. — Вам… Вам не кажется, что у святой воды есть странное послевкусие… — подняв на Милису взгляд, спросил инквизитор.       На пару секунд он замолчал, почти с ужасом отмечая, что молодая женщина чуть наклонила голову в бок, и, хоть лицо еë сохранило привычную нежность, было трудно не заметить, что она хмуриться, что зрачки еë стали уже. Теперь еë взгляд впивался в тело инквизитора ни сколько не хуже иголок, что вгоняли под ногти. Акеан не мог понять противны ли Милисе его слова, злиться ли она или просто растеряна. Хотелось замолчать. Извиниться и… Но Акеан продолжил — увереннее, тверже.       — Она подобно крепкому вину — наполняет нутро приятным теплом, но отдает в голову колючей болью и бездумным блаженством. Меня не покидает мысль, что святая вода действует как «gehorchen».       Милиса молчала недолго, но в этот короткий момент тишины Акеан успел пожалеть о сказанных словах.       — Позвольте узнать, — осторожно, тоном уже до боли Акеану знакомым, начала Милиса — так к нему обращались свидетели, уточняя, а не казнят ли их самих за показания в суде. — Почему Вы говорите это именно мне, человеку, чья верность церкви с точки зрения некоторых людей весьма сомнительна? — вопрос еë, вполне закономерный, прозвучал неожиданно твердо.       В то же время Акеан отчетливо понял — Милиса сомневается в серьёзности, искренности его слов. Думала ли она, что инквизитор намеренно «открывается» пред ней дабы разоблачить еë еретичные мысли? Она имела на это право.       — Именно поэтому, — уверенно произнёс еë Акеан, Милиса удивлëнно чуть вскинула брови. — Вы служите не Богине. У Вас один хозяин, и Вы верны ему. Никто из служителей не ответит на мой вопрос трезво, ибо если святая вода действительно подобна «gehorchen» — они даже не будут понимать, что их разумом владеет кто-то другой, — строго пояснил он.       — Странно слышать подобные рассуждения от человека, что сам служит Богине и, по вашей же логике, должен находится под действием чар, — чуть отстранившись и прищурив льдисто-голубые глаза, нарочито холодным тоном, заметила она.       — Именно по тому, что я чувствую себя, точно под действием чар, я и говорю это, — вздохнув, ответил он.       Милиса молчала несколько мучительно долгих секунд. Еë взгляд оценивающе поскользил по лицу инквизитора, по положению его тела. Мерзкое чувство. Взор ангелов отличался от взора человеческого. Ши просто бесстыдно разглядывали, изучали. Неприятно? Да. Но терпимо… Ангелы смотрели по другому — с настороженным, но от того не менее голодным вожделением свежего, сырого мяса.       — Я могу исповедать Вас, — осторожно предложила Милиса. — Но, я пойму если Вы откажетесь от… Столь унизительной процедуры.       — Боюсь у меня нет выбора ибо, сыворотка правды здесь бессильна, — ответил он.       — Вы правы, — улыбнувшись несколько вымученно, почти прошептала Милиса.       Акеан поднялся из-за стола. Милиса тоже встала, но инквизитору показалось, что чересчур поспешно. Он осторожно приблизился к ней.       — Мне сесть пред вами на колени? — спокойно уточнил он.       — Не стоит, — несколько сдавленно ответила Милиса.       Страх подступил почти незаметно. Акеан множество раз видел, как молодая женщина исповедовала людей на сцене амфитеатра, но инквизитор никогда не думал, что окажется одним из них. По собственному желанию позволит ей залезть к себе в голову, заглянуть в самые укромные уголки сознания, разворошить воспоминания… Поперëк горла встал неприятный, давящий ком.       — Просто смотрите мне в глаза и… И постарайтесь расслабиться. Будет неприятно, — ласково добавила она.       — Хорошо. Акеан, честно, пытался расслабиться. В его воспоминаниях нет ничего, что можно счесть по-настоящему постыдным или, упаси Господь, еретичным — самую крамольную мысль, возникшую в голове, он только что озвучил сам. Но… Инквизитор смотрел, как Милиса аккуратно стянула перчатку, смотрел на еë тонкую белую руку, на аккуратные коготки, и удушливый страх обвивался вокруг его шеи. Милиса легонько коснулась шеи Акеана. Еë пальцы были тëплыми, а коготки лишь едва касались кожи.       — Что Вы собираетесь делать, если мне удастся подтвердить ваши опасения? — внимательно смотря ему в глаза, мягко уточнила Милиса.       Акеан промолчал. И правда, а что он будет делать дальше? Инквизитор ещë не думал об этом.       — Перестанете пить святую воду? — настороженно спросила Милиса.       — Наверно, — чуть отведя взгляд в сторону, неуверенно ответил Акеан.       — Это не поможет Вам, — тихонько покачав головой, заметила Милиса, Акеан тут же перевёл несколько растерянный взгляд на неë. — Выкинуть волю Богини из головы не получиться, да и… — спокойно-печальным тоном продолжала молодая женщина. — Отрава веры проникла слишком глубоко в наше общество…       — Вам что-то известно? — тихо, слишком торопливо спросил Акеан.       Милиса, тяжко вздохнув, неопределенно качнула головой.       — Только то, что Богиня вовсе не милосердна к заблудшим душам и жестоко карает за инакомыслие, — уверенно ответила она.       «А ведь она права», — удивительно строго, заметил ещë совсем детский, девичий голосок. Акеан судорожно сглотнул, почувствовав как тело сковал страх. Вдоль позвоночника инквизитора пробежали мурашки, точно в спину ему уставилась пара налитых гневом глаз. Он услышал знакомый звук босых ступней, ступающих по мрамору пола, но в этот раз существо стояло смирно и будто бы просто, лениво переступило с пятки на носок и обратно. «Убей еë. Она мне не верна», — скучающим тоном шепнуло существо, и слова впились в мозг раскалëнной иглой, боль горячей волной прокатилась по телу, но на лице инквизитора ни дрогнул ни единый мускул, лишь в глазах отразился первобытный ужас.       — Акеан? — растерянно, голосом привычно мягким, позвала его Милиса.       Она отняла руку, сделала медленный шаг назад, замерла, в замешательстве смотря на него. Акеан хотел закричать: «беги!», — но с собственным телом точно была разорвана связь. Разум, запертый в клетке из плоти, мог лишь чувствовать и наблюдать. Рука сама потянулась к мечу. Взгляд Милисы метнулся за ней. Молодая женщина резко отступила назад, бросившись к двери. Ещë никогда в своей жизни инквизитор не был так рад, что от него бегут. Быстрым, уверенным движением он обнажил меч. Лезвие, прозрачной полоской хрусталя блеснуло в свете свечей. «Нет!», — в отчаянии прокричал Акеан: «Беги, прошу, беги!». Но Милиса издав тихий, болезненный всхлип, внезапно рухнула на колени, так если бы до этого она была лишь марионеткой, подвешенной на незримых нитях. Она обернулась, но в еë полных слëз глазах читался не страх — только болезненное принятие неизбежного. «Почему?! Почему ты просто сидишь! Не можешь бежать, так убей меня! Ты же можешь!», — под этот беззвучный крик, он пронзил мечом еë грудь. Лезвие легко вошло в плоть, Акеан услышал лишь хруст ломающихся костей и тихий, сдавленный стон Милисы. Кровь. Молочно-белая, совсем не заметная, начала темнеть окрашивая ткань платья молодой женщины сначала в розовый, а потом в знакомый тошнотворго-красный цвет…       Саломея качнула головой, прогоняя дурное воспоминание — оно исчезало нехотя, оставляя после себя гнев: на самого себя — возможно, скажи он Милисе об этом раньше, всë кончилось бы иначе; на меч — возможно, если бы в его ножнах был не Рагнарëк, Милиса бы осталась жива; на Богиню — она могла просто заставить их обоих молчать, — он наполнял тело инквизитора жаром. Акеан стиснул зубы, почти до скрипа, до боли впиваясь ногтями в кожу, сжал ладони дабы подавить дрожь. Он отвернулся, смотря не на Викторику, а в стену, дабы никто из девочек не прочел эту слепую ярость в его лице и не увидел слëз, выступивших на уголках глаз. Девушке казалось, что она всë ещë чувствует горячую, липкую кровь на своих руках и сладкий запах мëда. Саломея прикрыла на миг глаза, сделала глубокий вдох и медленный выдох. «Тогда, Мила не смогла ни убежать, ни защититься потому что Роза велела ей не двигаться?», — подумала она с отчаянной надеждой найти хоть какое-то здравое объяснение, почему Миледи даже не попыталась использовать на нем свои знания и силу, а просто сдалась.       — Как работает ваш патоген? — не поворачиваясь к девочкам, спросила Саломея, и от еë тона Викторика вздрогнула.       — Н-на-аша кровь т-тоже идентична, п-по-поэтому… Не-не важно чью к-кровь выпьет ч-человек — мою и-или сестры. М-мы обе, в равной степени можем в-влиять на его с-сознание, — дрожащим голосом ответила Викторика, но заметя, что Саломея на неë даже не смотрит, немного успокоилась и продолжила уже ровнее. — В-вся вода Эл-ллады заражена патогеном. В той или иной степени… Просто в воде его с-содержание слишком мало, дабы признаки заражения стали явными…       — Роза может воспользоваться твоим телом, — тем же строгим тоном спросила Саломея.       — Я. Я не… Я не знаю, возможно… — неуверенно промямлила Викторика. — Она может использовать любое тело, в котором есть хоть капля еë или моей крови, как и я…