Эпитафия Эдэль

      Вороньи крылья превратились в тонкие белые руки, по локти скрытые чëрным кружевом перчаток. Птичья голова в аристократичной красоты лицо — спокойное, точно восковое, но в то же время с необычайно живыми, будто детскими глазами. Оперенье обтянуло соблазнительное тело тончайшим шёлком платья глубоко-чёрного цвета. Когтистые лапы стали парой изящных ног. Аталея всë ещë дрожала, но знакомый аромат мяты и сладкий, чуть гнилостный запах роз немного успокоили еë воспаленный разум. Коснувшись носком туфли полу, молодая женщина почти не слышно соскользнула с подоконника и, отодвинув струящуюся ткань штор, замерла у открытого окна.       Взгляд Аталеи скользнул по широкой постели, по длинным вьющимся волосам, что разметались по подушке и во тьме комнаты казались совсем чёрными, по телу самой Милисы — она спала, точно кошка, свернувшись в клубок под боком у Сапфира. Аталея в отвращении скривила губы.       Слух пронзил короткий ледяной звон серебряного колокольчика. Аталея, чуть вздрогнув, зажмурила левый глаз, от острой боли, впившейся в висок. По еë щеке скатилась слеза. Жгучая агония вновь начала расползаться по голове, а взор постепенно затуманивал голубовато-белый блеск.       «Что я вообще здесь делаю!», — в гневе, про себя прошипела она. Аталея, скрываясь за полупрозрачной шторой, вжалась в подоконник и, неловко стиснув своë плече, опустила голову. Кожа еë покрылась мурашками, но тело нестерпимо горело… Она обернулась к окну, протëрла ладонью горячий лоб, покрытый испариной… «Это плохо», — медленно и тяжело выдохнув, подумала женщина.       — Лея? — чуть слышно, произнёс сонный голос.       Молодая женщина, стиснув до скрипа зубы, медленно повернулась в комнату, убийственным взглядом пожирая мужчину. Сапфир сидел на кровати. Его длинные волосы, растрепанные после сна, ниспадали на плечи и чуть прикрывали худощавый торс.       — Что-то случилось? — мягким, встревоженным шëпотом уточнил мужчина, несколько раздражённо разглядывая гостью, еë лицо, окутанное ночной тьмой.       Аталея чуть нахмурилась, пытаясь вычленить тихий голос Сапфира из неровного, постепенно нарастающего звона серебряных колокольчиков. По виску еë скатилась капля пота, и Аталея зажмурила левый глаз — как будто это помогало унять головную боль… Переливчатый звон резал слух, пронзая уже не только голову, но и тело, которое теперь казалось ватным. Аталея чувствовала, как прирывисто-быстро стучит собственное сердце.       — Я вижу его, — чуть слышно, дрожащим от боли и гнева голосом, произнесла она.       Слова утонули в колокольном звоне. Аталея вообще не была уверена в том, что сказала это вслух. Чуть влажный воздух наполнил горький гнилостный запах. Молодая женщина почувствовала, как ноги начали подкашиваться, и еë повело в сторону. Дабы не упасть, она вцепилась в подоконник. Взмокшие ладони скользили…       «Сколько себя помню я всегда была одна. Одиночество прекрасно…», — мысль вошла в разум тихо, легко. Ночь. Аталея любила ночь… Не потому что в ней было что-то особенное — прекрасное, а просто за то, что ночью не было солнца. Тьма. Аталея любила тьму… Она не обжигала кожу. Холод. Аталея любила холод, ибо только в нем она чувствовала себя по-настоящему живой…       Большая пустая комната. Высокие стрельчатые окна наглухо задëрнуты плотными шторами из чëрного бархата. Мрак настолько густой, что дальше собственного носа ничего не видать. По каменному полу, чуть свистя, стелится сквозняк. Простыня, наволочки и пододеяльник из шëлка — он гладкий и, что самое важное, холодный. Еë тело тоже холодное. Холод — он притупляет боль! Нет ничего приятнее, чем лëжа на постели в полном одиночестве сжаться в дрожащий комок и, впиваясь ногтями в голову, разрываемую от боли, задыхаться от душащих слëз…       Перина рядом прогнулась от тяжести. Морозный воздух наполнил чуть сладковатый аромат дыма. Макушки ласково коснулась омерзительно тëплая рука.       — Если тебе больно, не молчи. И не сиди тут одна… Боль и одиночество сводят сума, — произнес голос одновременно знакомый, но в то же время такой далëкий, что Аталея едва ли могла вспомнить кому он принадлежал.       Кажется голос говорил что-то ещë, Аталея его не слышала. Ей было жарко. Очень… Ей было тяжело дышать. Воздух казался вязким и липким. Он душил. От тонкого, пронзительного звона множества серебряных колокольчиков раскалывалась голова. Во тьме крепко зажмуренных глаз вспыхнули свечи, тусклым желтоватым светом озаря пять перерезанных запястий. Кровь — ярко-алая, с примесью золотых блёсток — вырисовывала на мраморном полу пентаграмму. Еë очертания размывались, но Аталея отчаянно цеплялась взглядом за неровные линии: первый контур по часовой стрелке — для тела; первый внутренний круг по часовой стрелке — для разума; второй внутренний круг против часовой стрелки — для души; внутри подобие лица…

***

      Сумрак раннего утра прорезали свечи, наполняя спальню мягким золотистым светом. Милиса, поджав под себя ноги, сидела на постели, ласково гладя по голове спящую рядом Аталею. Дыхание еë всë ещë было рваным — сон, очевидно, не доставлял Лее удовольствия. Однако жар спал — лоб молодой женщины боле не был горячим, его не покрывала испарина. Еë ресницы всë ещë подрагивали, но Аталея больше не хмурилась и не скулила от боли.       — Роза не рассказала тебе, чем профессор Химмлер занималась в Восточном городе до того, как была основана академия «Свет Надежды»? — тихим, задумчивым голосом спросил Сапфир.       Он сидел в кресле напротив, закинув ногу на ногу, сцепив ладони в замок и внимательно наблюдал за Милисой, что склонившись над Леей, осторожно перебирала кончиками пальцев еë чëрные волосы.       — Нет, — чуть качнув головой, прошептала она.       Сапфир чуть ухмыльнулся — ответ Миледи был очевиден… У них уже давно нет секретов. Наученные горьким опытом кровавой и совершенно бессмысленной резни на Востоке тысячу лет назад, они прекрасно знали цену недосказанности, тайн…       Это говорить стыдно. Это просто смешно! Или глупо… А это вообще не важно. Здесть промолчать. Там приврать. А где-то и вовсе махнуть рукой. Так и получается, что в пазле не хватает кусочков. Хорошо, если незначительных, но что если из-за дыр не видно всей картины?       Тогда они все что-то скрывали. Милиса молчала о Розе, о своих дневниках: «это моë, личное…». Аталея о том, что на Востоке творится что-то странное: «это моя семья! Вас это не касается!». Милорий о тихих шагах босых ног, что порой слышались в пустых коридорах Собора: «кажется, пора немного отдохнуть». Аргентум недоговаривал больше всех — тревожные слухи, что по царству ползли, публично, он звал чепухой, а в тишине своего кабинета шептал: «это государственная тайна». Винить Акеана было сложнее… Формально они за одно, а по факту… Чëрт де знает, что было в голове у Великого инквизитора, но возможно о том, что святая вода вызывает странное благоговение перед Богиней, следовало сказать: «это нормально. Служители должны любить своего Бога». А Сапфир… А Сапфир не сказал самые важные слова, единственному человеку которого не хотел потерять. Нет, не: «я люблю Вас», — это пустое, демоны не способны любить: «если бы я тогда смог назвать ей своë настоящее имя»…       Конечно, сейчас, после откровения Розы, все понимали — предотвратить резню на Востоке у них было шансов не много, но хотя бы защитить друг друга, возможно они бы смогли…       — Я часто и много думал о природе сил Леи, — осторожно начал Сапфир.       Милиса подняла на него усталый взгляд слезящихся глаз.       — Еë магия другая. Лея совершенно точно не светлая нимфа, но в отличие от тëмных нимф, ей не нужно постоянно принимать яд, — начал рассуждать мужчина. — Лея как будто где-то посередине: еë магия тëмная, но яда ей нужно столько же, как если бы она была светлой…       При этих словах Милиса опустила взор на Аталею — на еë спокойное, бледное лицо.       — Что такого, особенного должно было быть в еë «душе», чувствах и эмоциях, чтобы семя грааля преобразовало это в кромешный мрак, но при этом не сгнило? — произнес Сапфир с интонацией похожей на вопрос, но не требующий ответа.       — У нас нет душ, — мягким, но совершенно пустым голосом заметила Милиса, а после подняв взгляд на мужчину уже совсем тихо добавила. — Знаешь… Я помню приступ Аурум, — голос еë чуть дрогнул, она немного помолчала верно собираясь с силами. — За пару часов до того как произошло это… — говорить, что именно произошло Милиса всë же не стала, она не хотела и не могла этого произносить, да и Сапфир прекрасно знал о чëм идëт речь. — Я всë ещë помню, как она испуганно меня спросила: «почему звенят колокола?». Я тогда ничего не поняла… — Милиса произнесла это совсем тихо, а после, поджав губы и прикрыв глаза, ненадолго смолкла. — Я помню, как она схватилась за голову и заплакала. Тогда я вспомнила Лею… И поняла, что ничем хорошим это не кончиться…       Кажется это было весной, а может уже летом? Милиса не помнила. Жизнь в Столице, работа в сенате и членство в ордене Света требовали соблюдения огромного количества правил этикета, которому полностью подчинялся распорядок дня: утро обыденно начиналось около десяти — совсем не поздно, если учесть, что всю ночь приходилось танцевать на балу; между двенадцатью и двумя часами от полудня — званый завтрак; до трëх часов визиты по пятнадцать — тридцать минут; после — с трëх до шести от полудня — званый обед; если повезло, то до девяти вечера можно было отдохнуть, однако бывало, что бал начинался в шесть — приятно раз в месяц, потанцевать до четырёх утра, но каждый день! Это было невыносимо… Милиса особенно не любила балы, когда запахи цветов, духов и пота забивались в нос, не давая дышать.       В ту ночь она почти выбежала в сад, жадно вдыхая прохладный воздух, пропитанный ароматом цветущих вишен. Милиса помнила, что прикрыла глаза и, дыша глубоко и часто, ступала по влажной от росы траве. Холод ночи, пока, ласкал кожу, отрезвлял разум… Мягкий шелест лепестков, журчание воды дарили покой, пока Милиса не услышала тихий всхлип.       Милиса помнила, как чувство облегчения сразу испарилось, она открыла глаза, всматриваясь в темноту, и не спеша пошла на звук. У фонтана, прямо на влажной земле сидела девушка, сжавшись в дрожащий комок — подтянув колени к груди, впиваясь пальцами в волосы. Милиса помнила, как спросила: «что с Вами?». Милиса помнила, как незнакомка медленно опустила руки, выровняла осанку и повернулась к ней, глядя пустым, точно невидящим взглядом. Лицо еë, совсем белое, казалось выточенным из мрамора, и лишь дорожки слëз на щеках давали понять, что лик этот принадлежит живому существу. «Под звон серебряных колоколов на бал явилась Смерть», — шелестящим шëпотом начала девушка. Милиса помнила, как внутри у неë всë похолодело — тогда она не знала о чëм говорит Лея, но поняла совершенно отчетливо, должно случиться нечто плохое. Милиса помнила, как девушка устало вздохнула, зажмурив левый глаз, и уже мягче, голосом так и сквозящим болью, добавила: «не волнуйтесь, Миледи, она пришла не за Вами. Я не вижу, чтобы она накинула на ваши плечи свой плащ». Многим позже Милиса узнала, что под «плащëм» Лея подразумевала цвет — блестящий, голоубовато-белый — он окутывал человека, что в скором времени должен был умереть…       Милиса всегда знала, что еë внучка не обычный ребёнок, однако та — последняя, бессонная ночь на Марсе вряд ли могла пролить свет на силу Аурум. Девочка тогда была совсем младенцем — ей едва исполнилось три месяца отроду и, по вполне очевидным причинам, она не могла говорить…       — То, что видит Аурум это «эхо», — твердо заметил Сапфир, и Милисе даже показалось, что он не доволен еë сравнением.       — Я помню… — кивнув, почти робко прошептала она.       — И… Ты правильно заметила их приступы похожи, — тяжко вздохнув, произнёс Сапфир.       — Но Лея не видит будущего. Еë приступы ни как не связаны со смертью кого-то близкого, — с искренним удивлением, уточнила Милиса.       — Да, — кивнув, подтвердил Сапфир. — Однако сегодня мы оба видели, что из носа у неë шла кровь. Возможно в этот раз еë приступ кончился виденьем, — задумчиво-напряженным тоном пояснил он. — Если это так, то отрицать, что приступы Леи не «эхо», уже не просто глупо, а опасно. Я могу лечить лишь тело, но не разум — а «эхо» разрушает именно его, — уже строго добавил он и, вновь вздохнув, наконец подытожил. — То, что Роза тебе рассказала, натолкнуло меня на мысль. Замок семьи Дарк наверняка был храмом Спеси с самого начала. Тогда, сила Леи это не проклятье и не случайность, а закономерность.       — Хочешь сказать Лея плод их безумных экспериментов? — несколько растерянно, уточнила Милиса.       — Это бы многое объяснило… — с тяжким вздохом, неопределенно покачав головой ответил он. — Но, к сожалению, ответы умерли вместе с профессором Химмлер.       — И всë же, в одиночку, даже будучи первым материальным телом Спеси, она бы не провернула всë это, — уверенно напомнила Милиса, а после тем же тоном, не терпящим сомнений предположила. — Роза вполне может знать что-нибудь ещë. Даже если это обрывки информации — еë воспоминания могли бы прояснить больше… И профессор Менгеле. Знаешь, мне кажется я где-то видела еë лицо… — чуть нахмурившись, уже тише произнесла она.       — На фреске в храме? — с мягкой, язвительной усмешкой уточнил Сапфир.       Милиса в ответ осторожно, но искренне улыбнулась.       — Само собой разумеется… — несколько беззаботно произнесла она, а после с обыденной спокойной мягкостью продолжила. — Я имела в виду другое. Мне кажется, я помню еë запах. Как будто ранее мы встречались, но от неë пахнет дымом сигарет, и я могу ошибаться… Так или иначе, возможно ей тоже что-то известно…       Еë речь прервал глухой, осторожный стук и последние строчки Милиса произнесла про себя, почти растерянно глядя на дверь: «еë определенно стоит исповедать».       — Входи, — ласково попросила Милиса.       Дверь осторожно приоткрылась, и в спальню вошла Изабелла.       — Прошу прощенья за столь раннее беспокойство, — не поднимая глаз, извиняющимся тоном начала служанка, одетая ещë в ночное платье. — Ворон из ордена Света только что доставил письмо. Оно срочное, — девушка сделала ещë несколько шагов вперед, двумя руками протянула госпоже конверт из плотной кремовой бумаги поверх которой, знакомым Милисе витиеватым почерком, тëмно-красными чернилами было написано «срочно».       — Спасибо, — с мягкой улыбкой, ласково поблагодарила Милиса, принимая его.       Изабелла, поклонившись, поспешно удалилась из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь. Милиса глянула на часы было без двадцати четыре: «тысячу лет назад в такое время меня бы не застали дома», — почти с блаженной улыбкой подумала она, радуясь, что ныне ей совершенно не обязательно появляться на балах. Милиса опустила взор на конверт и немного нахмурилась. Пальцы молодой женщины слегка дрогнули, когда она провела по шероховатой поверхности жемчужно-розовой сургучовой печати с профилем ворона. Милиса чуть поджала губы, в груди еë вспыхнула тревога.       — От кого оно? — осторожно, обеспокоенным тоном спросил Сапфир, заметя, что Милиса побледнела.       — Селена, — чуть слышно ответила она, и с хрустом сломала печать, развернула лист — такой же плотный, кремовый с золотистой филигранью профиля ворона.       Почерк всë тот же — замысловатый, с резким уклоном в право, только мельче и твёрже. Пробегаясь взглядом по строчкам, Милиса невольно сжала бумагу. Тревога оформилась тяжёлым комом в горле.       — Что случилось? — уже с большим беспокойством уточнил Сапфир.       Милиса неопределенно качнула головой:       — Она требует немедленно явиться в академию «Бесконечность», для обсуждения вопросов, касающихся основной деятельности ордена… — зачитав последние строчки, ответила Милиса.       — Думаешь она всë же решилась тебя арестовать? — напряженно спросил Сапфир.       Милиса вновь качнула головой и осторожно улыбнулась.       — Она бы точно не стала писать, что по прибытии в орден я буду подвергнута допросу и следствию, а в случае установления вины мне грозит эшафот, — ласково, почти промурлыкала она, а после уже спокойным, сосредоточенным тоном добавила. — Честно говоря, я даже не знаю что хуже, ибо если не желание меня казнить, то единственное, что могло еë сподвигнуть написать мне в такой час — это дело, принявшее крайне нежелательный оборот… — она тихонько вздохнула и поднялась с постели. — Прошу, присмотри за Леей. — устало-молящим тоном произнесла молодая женщина.       — Всенепременно, — утвердительно кивнув, ответил Сапфир, и немного помедлив, тоном вновь взволнованным, но теперь строгим, добавил. — Милиса.       Молодая женщина обернулась, внимательно глядя на него.       — Пообещай мне, если вдруг ты почувствуешь себя не в безопасности, то немедля позовëш меня.       Милиса чуть склонила голову на бок. Уголки еë губ дрогнули в ласковой, игривой улыбке.       — Обязательно, — ответила она, а после чуть прищурив глаза, совсем тихо, медленно, точно пробуя звуки на вкус, добавила. — У-фир.       В этот миг еë голос звучал слаще мëда. Сапфир не знал вкуса алкоголя, но в те редкие моменты, когда Милиса звала его настоящим именем, мужчине казалось, что он совершенно пьян. Тело наполнял жар, кровь в жилах точно закипала. Кожа покрывалась мурашками. Дыхание становилось чаще, поверхностней. Он не мог отвести от молодой женщины глаз, жадно пожирая взглядом еë хрупкий, болезненный силуэт: лицо, уставшее от боли, что от этого казалось ещë более нежным; полуприкрытые льдисто-голубые глаза; губы застывшие в лëгкой улыбке; длинные тёмно-красные волосы аккуратными кудрями спускающиеся с головы по узким, изящным плечам, очерчивая небольшую грудь и до талии…       Имя — самое ценное, что есть у демона. Человек знающий как читать и писать имя демона обладает над ним полной властью. Испытывать гнев, ненависть, желание убить к тому, с чих уст сорвалось собственное имя — нормально для демона, ибо без этого не выжить, не остаться собой… Но Сапфир чувствовал иное. Собственное имя, произнесенное Миледи, пробуждало в нëм жадность — бесконечное желание сделать еë своей, спрятать ото всех как величайшее сокровище и убить каждого, кто посмеет не так на неë посмотреть! И… Спокойствие. Спокойствие от осознания, что теперь она может позвать его, что теперь больше никто не сможет причинить ей вред. Во всяком случае Сапфир надеялся, что Милиса успеет прошептать его имя если что-то пойдëт не так.

***

      Было где-то около семи утра… Ещë не жарко, даже почти прохладно. Во всяком случае, Милиса не жалела, что взяла с собой шаль. В просторном кабинете стоял мягкий зеленоватый сумрак — это преломлялся яркий свет, проходящий сквозь витражи огромных стрельчатых окон. Бессчётное множество крохотных стëклышек различной фактуры и всевозможных оттенков зелени — от насыщенного травяного до нежно-салатового, белого и местами даже прозрачного — изображали лилии. Селена, заведя руки за спину, молчаливо смотрела на улицу.       Глава ордена Света была уже не молода. Почти полторы тысячи лет, однако за это время её красота не увяла. Селена всë так же стояла с высоко поднятой головой, еë длинные волосы мятного цвета лëгкими кудрями стекали вдоль всë такой же идеально статной спины… Но запах…       Ши запоминают внешность, манеру двигаться и говорить, голос, но не запах. Люди не способны различать друг друга по запаху. Ассоциировать человека с ароматом духов — это максимум на что ши способны. Милиса, разумеется тоже запоминала внешность, манеру двигаться и говорить, голос, однако куда больше она ориентировалась на запах. Разумеется, с возрастом он тоже меняется… Милиса часто оправдывала этим и долгой разлукой, то что по запаху Селену она не узнавала…       Милиса не знала наверняка действительно ли Селена считает еë самозванкой или всë же допускает возможность того, что она настоящая… Единственное, что не подлежало сомнению — отношение к ней других членов ордена Света. Для них Милиса Пхонерис умерла тысячу лет назад — еë на алтаре расчленили служители, а кусочки плоти растащил народ. Желание Селены — единственная причина по которой еë присутствие в ордене терпят, при этом желание самой Милисы никого не волновало — она не могла отказаться.       Столица сделала вид, что поверила ей, однако всë происходящее напоминало Милисе условный срок — как будто следствие было, как будто еë подвергли допросу и доказали вину, однако суд, вынося обвинительный приговор, почему-то освободил еë от реального наказания, более того, восстановил еë в должности в ордене Света. Вот только вся работа Милисы заключалось в том, что ей надлежало являться в орден по вызову Селены и раз в месяц посещать собранья…       Запах тела человека зависит от многих вещей: питание, гигиена и образ жизни, здоровье, — но для ангелов не изменен в одном — это запах крови, запах мяса, запах еды. Милиса могла закрыть глаза, вдохнуть запах человека и легко представить его вкус — тëплое, жирное мясо со слабым солоноватым привкусом. Милиса помнила, что тысячу лет назад, вдыхая запах Селены она могла, мысленно, полакомиться еë плотью, сейчас запах женщины не вызывал у неë никакого аппетита. Так пахнут нигрумы. Немного спитом, немного кислой-сладостью, иногда горечью… Их мясо очень быстро портиться, но его можно есть. Селена же сейчас пахла падалью — трупом, сгнившем в адскую жару где-то на болоте. Это был не запах старости или болезни, и уж точно не плохой гигиены — это был запах другого человека. Человека ли?       Одно дело если это существо искренне считает Милису самозванкой — тогда оно ничего не опасается. Но, всякий раз оказываясь рядом с Селеной, Милиса чувствовала, что за ней пристально следят. Она прекрасно понимала — ей не доверяют, она ходит в орден Света не для того что бы работать, а что бы Селена убедилась — Миледи всë так же слаба, безразлична к происходящему и не перечит. Но, всякий раз оказываясь в присутствии членов ордена Света, Милиса ждала одной простой, скорее всего, незаметной команды… Конечно, членам ордена Света ни к чему клинки, вряд ли они попытаются заколоть еë как разъярённая, перепуганная знать тысячу лет назад, но всë же… Быть пойманной не хотелось. Сидеть на цепи в сырой и холодной темнице не хотелось… Уж лучше сразу на плаху, чем допрос через пытки…       — Доброе утро, — нарушая тишину стуком каблуков, отрешëнно поздоровалась вошедшая в кабинет Эстелла.       Милиса, вырванная из своих мыслей, чуть вздрогнув, перевела взгляд на высокую ведьму одетую так, как если бы сегодня были похороны и сдержанно кивнула.       — Доброе утро, Эстель, — тоненьким, мелодичным голоском протянула Шарлотта — девушка, из-за низкого роста, едва оформившейся фигуры и милого личика с большими оливковыми глазами и пухленькими губками, больше походившая на ребенка, нежели архимага.       — Доброе утро, леди, — тихим мягким голосом произнёс Лазурит — юноша с нежным лицом и внимательными глазами, облаченный в рясу.       Эстелла, отодвинув стул, села. Высокомерным жестом она поправила длинные золотые волосы и скучающе уставилась в окно. Милисе казалось, что у неë дрожат губы, как будто сегодня действительно кто-то умер, как будто Эстель изо всех сил старается держать это непроницаемо-надменное лицо, лишь бы не сорваться на слëзы.       Минут через пять подошëл герцог Эрагон со своей племянницей. В отличие от Эстель выражение лица и поза которой так и кричали: «не подходите ко мне, не говорите и не трогайте меня, я могу и буду кусаться», — мужчина не носил масок, справедливо полагая, что здесь он самый мудрый и сильный. Леди Барбара имела точно такое же совершенно искреннее снисходительно-брезгливое выражение.       Когда все приглашенные члены ордена заняли места, Селена обернулась и ровной, неспешной походкой, стуча каблуками туфель, подошла к длинному столу. На мгновенье она замерла, заведя руки за спину, и окинула собравшихся внимательным взглядом. Села.       — Благодарю за то, что вы не заставили себя долго ждать, — тихим, спокойным тоном начала она, всë ещë всматриваясь в лица членов ордена, леди Шарлотта опустила взор и несколько смущëнно, недовольно поджала губки. — Сегодня утром я получила тревожное известие из академии «Свет Надежды».       При этих еë словах Эрагон закатил глаза, как бы говоря: «о, леди, неужто Вы могли ожидать от туда не тревожных известий?».       — Как вам известно, — подчеркнуто холодным, почти едким тоном, скосив взгляд на Эрагона, продолжила она. — Академия располагается в бывшем замке графини Дарк, кишащем тенями. Так же вам должно быть известно, что печать, стоящую на академии и защищающую обитателей замка от сажи давно не обновляли.       — Насколько мне известно, — осторожно начал Эрагон. — в прошлом году орден посещал академию с проверкой, и печать была в порядке. Во всяком случе еë состояние было оценено как «удовлетворительное». Лет пятьдесят она должна простоять, — уже твердо подытожил он.       Селена чуть искривила губы в ухмылке, постучала пальцами по столу и с колкой усмешкой ответила:       — Однако же в письме сообщается, что чары рассыпались.       Эстелла чуть дрогнула. Подняв левую руку с колен она немного потерла правое предплечье, так как будто ей действительно было немного прохладно.       — Я дам вам неделю времени, что бы поставить печать отвечающую последним требованиям «Вето», — уже совершенно серьёзным тоном принесла Селена, — дабы ситуация произошедшая в начале этого учебного года не повторилась. За следующее убийство в этой академии вы будите отвечать головами.       — Насколько я знаю, в академии сейчас находится ваша чëрная кошка, — чуть нахмурившись, несколько резко, начала Барбара. — разве следить за порядком в стенах академии не еë работа? — возмущëнно спросила она, как бы намекая, что убийство студентки целиком и полностью вина чёрной кошки.       — Если Вам не нравиться, как она работает, я разрешаю еë наказать, — всë тем же тоном ответила Селена, однако в конце губы еë тронула косая усмешка. — Разумеется если Вы сможете еë найти.       Барбара лишь на краткий миг недовольно нахмурила лоб, и губки еë растянулись в удовлетворенной улыбке.       — Во-вторых, — продолжила Селена. — Я хочу, что бы вы встретились с их новой директрисой. Девушка зовет себя Айнжел Ге Лейден. Я хочу знать, действительно ли эта ведьма та, за кого себя выдает.       — Мы можем использовать сыворотку правды? — строго уточнил Эрагон.       — Делайте всë, что посчитаете нужным, — голосом уже мягким, с утвердительным кивком, ответила Селена.