Эпитафия Эдэль

      Никки сидела на полу, положив голову на перину, сжимая в ладони холодное запястье Шамы и совершенно пустым взглядом смотря на еë неподвижно лежащее тело. «Айва жива, ей просто нужно время», — повторяла про себя она слова профессора Менгеле, но что-то внутри подсказывало ей, что ждать не имеет смысла. Черты лица Шамы уже стали непривычно жëсткими. Она боле не казалась просто спящей. Веки еë были плотно сомкнуты, губы чуть сжаты. Никки чувствовала, как до этого расслабленная, рука девушки начинает напрягаться. ИИ прекрасно понимала, что это значит — ещë час, другой и тело окоченеет…       Никки чувствовала, что и она сама слабеет. Нет, дело вовсе не в энергосберегающем режиме. Конечно, он всë ещë активирован, и температура внутри реактора успешно опустилась до нормальных 800 °C, а снаружи до 30 °C, однако ИИ всë ещë чувствовала тепло. Оно сдавливало голову, заставляя разум как бы плавать в жарком мареве. Мысли стали скомканнее, медленнее. Система определенно тормозила. Тепло наполняло нутро, лишая конечности прежней подвижности — это была не медлительность, а именно скованность. Никки чувствовала, еë суставы как будто заклинивают, и чтобы согнуть руку, разогнуть ногу или сжать кулак, приходилось прилагать усилия. Пока незначительные, но ИИ чувствовала с каждым разом она тратит на простые действия всë больше энергии. Зрение так и не восстановило краски, более того просела и чёткость — словно объектив немного запотел.       ИИ прекрасно понимала — в ней определенно что-то сломалось. «Наверно, так даже лучше», — подумала она прикрыв глаз. «Если ты не проснёшься, а моë сознание угаснет — нам обоим будет уже всë равно», — тихонько поглаживая большим пальцем запястье Шамы, подытожила Никки. Покой потревожил стук, Никки не шелохнулась, лишь приоткрыла глаз. В палату заглянула профессор Семпрония.       — Никки, — произнесла она тихим, чуть хриплым голосом, закрывая за собой дверь.       Несколько секунд старушка медлила у входа — картина явившаяся еë взору, казалась совершенно неправильной. Никки напоминала ей куклу, брошенную у постели, на которой лежал труп, дабы создать видимость скорби, но в комнате не пахло смертью. Запах был странный: спиртовой при этом ни то немного горький, ни то немного сладкий…       Профессор Семпрония неспешно подошла ближе, замерев почти за спиной у Никки. Девушка медленно, чуть подняв, повернула голову глядя на старушку совершенно пустым, невидящим взглядом. Еë глаз был уже даже не серым. Радужка окончательно выцвета, помутнела точно старое стекло. Зрачка практически не было видно.       Профессор Семпрония судорожно, почти болезненно сглотнула. Казалось, всë еë естество сжалось посреди горла в тугой, перекрывающий дыхание, комок. Старушка хотела отступить, шагнуть назад и как можно быстрее покинуть палату, но ноги словно приросли к полу.       — Я понимаю, просить тебя сейчас о чём-то крайне некрасиво с моей стороны, — тихим, деликатным тоном начала профессор Семпрония. — но, пожалуйста, члены ордена Света желают встретиться лично с тобой.       Несколько секунд Никки молчала, всё так же безразлично глядя на завуча. От еë слепого взора старушка чувствовала себя просто ужасно. Страх сжимал свои костлявые, холодные пальцы на еë шее, шептал: «беги».       — Я спровадила их в столовую на завтрак так что, у тебя есть где-то около получала дабы собраться, — чуть более твердо, с трудом добавила она.       — Чего они хотят? — спросила Никки голосом несколько механическим, от чего по коже старушки пробежал холодок, и она едва заметно дрогнула.       — Полагаю, они желают убедиться в том, что Вы настоящая, — сдавленно ответила она.       Обращение на «Вы» резало слух, но Никки поняла, зачем профессор Семпрония выразилась именно так.       — Хорошо, — медленно, почти незаметно кивнув, ответила Никки и губы еë тронула лëгкая пародия на улыбку. — Да будет им зрелище.

***

      В столовой пахло горячим, свежим хлебом и сладким ароматом варёных фруктов. В зале царили ропот и звяканье посуды. Дети, успевшие пережевать до безвкусия произошедшее ночью и к завтраку уже немного успокоившиеся, с приездом членов ордена Света принялись смаковать тему по второму кругу. Прямо в зале. Прямо при членах ордена Света. Прямо в слух… Никакой гробовой тишины, никаких бледных от ужаса лиц и опущенных глаз — члены ордена Света, не вызывали у студентов и капли того первобытного ужаса, что примерно неделю назад на детей навела святая инквизиция.       — А ты всех их знаешь? — не выдержав, с любопытством спросила Ханни, глядя то на преподавательский стол, то на Саломею, что уже несколько минут просто мешала суп.       — Да, — несколько отрешенно отозвалась девушка.       Во-первых, она всë ещë никак не могла выкинуть из головы слова профессора Семпронии: «леди Гамма мертва». Да, сказаны они были не абсолютной правдой, но всë же отсутствие за завтраком и Шамы, и Никки очень напрягало. Тревога неумолимо шептала: «даже если у Шамы и был какой-то план, он явно пошёл по пизде».       Во-вторых, Саломея всë ещë не могла переварить признание Викторики. В голове то и дело всплывал еë тоненький, испуганный голосок: «меня зовут Мари-Роуз Пхонерис. Я богиня Айва». «Ну, теперь мы хотя бы знаем, что наши боги действительно живы», — покосившись на Викторику, подумала Саломея. Девочка, отодвинувшаяся подальше от Авы, всë ещë смертельно бледная, с круглыми будто бы от ужаса глазами глядящими в пустоту, трясущимися пальчиками сжимала хлебную корочку… Она не походила на бога. Во всяком случае того бога к образу которого привыкли служители. Испуганная, совершенно потерянная и, откровенно говоря, жалкая — сейчас Мари-Роуз напоминала не милосердную Айву с фрески храма, а только что исповедавшуюся грешницу. Впрочем, в какой-то степени она действительно только что исповедалась…       «Бля-я…», — прикрыв глаза и, наконец отпив из ложки немного супа, про себя заметила Саломея. «И так, на данный момент у нас имеется: две богини, при чëм одна из них ещë не в себе, а вторая слишком… добрая?», — чуть нахмурившись, Саломея вновь покосилась на Викторику, что медленно, точно в прострации жевала хлебный мякиш. «Трусишка», — с тяжким вздохом заключила она. «Что там дальше? Ах, да. Никки — святая; ведьма чудес, что, впрочем, тоже может сойти за бога; ведьма правда и я… Интересная компания… Вопрос в том, куда мы таким составом пойдëм, а главное зачем?», — мысль о том, что сказка, в которую Шама их втянула, могла ещё даже не начаться, не отпускала Саломею. «Кто у нас там самые известные книжники, возомнившие себя божками?», — вскинув взгляд на потолок, начала вспоминать она: «Безымянка? Да, во всех бедах будем винить старую больную женщину… Я что-то не припомню, что бы в еë сказках был такой набор героев… Леди Кейтлин? Нет, она же вроде только переписывала работы Безымянки. Не помню, что бы она сама что-то сочиняла… Уильям? Этот вообще про любовь писал…», — Саломея ненадолго призадумалась, анализируя их с девочками взаимоотношения и происходящее в целом, а после твердо заключила: «не наш случай». «Леди Аврора? Она писала детективы, но ей нравилось убивать героев без магии, она считала еë недостаточно интеллектуальной…», — вспоминая как именно убили Эмилию, заметила она. На этом мыслительный поток встал. Пока.       Саломея посмотрела на Аву. Девушка медленно хлебала из ложки чуть остывший киселеобразный бульон с лицом, неожиданно, очень умиротворенным, точно в этот момент в голове еë было удивительно тихо, и забивать эту тишину хоть какими-то мыслями ей решительно не хотелось. Взгляд Авы осторожный, почти смущëнный замер на Милисе. Саломея тоже пару секунд смотрела на Миледи. В еë осанке боле не было стати, но она сидела ровно. Лицо еë, болезненно бледное, выражало только усталость, но при этом оставалось совершенно спокойным. «А где Сапфир?», — не обнаружив рядом с молодой женщиной доктора, Саломея чуть нахмурилась. Оставлять Милу одну в том положении, в котором она находится сейчас — весьма опасно, но с другой стороны: «может ей всë же стало лучше?», — с осторожной надеждой предположила Саломея и, тяжко вздохнув, перевела взор на сидящую совсем рядом Ханни — девушка с любопытством изучала членов ордена Света.       Рядом с Милисой сидела маленькая молодая женщина в оливковом платье. Длинные русые волосы обрамляли еë лицо нежными кудряшками. Она не ела совсем, время от времени пыталась завести разговор, то с Миледи, то со своим вторым соседом — юношей в рясе. Спокойный и собранный, он отвечал очевидно короткими, но вежливыми фразами.       Далее разместился мужчина лет тридцати с длинными светлорыжими волосами. Одет он был в тëмно-фиолетовый камзол и чëрный жилет поверх белоснежной блузы, а что было на нём ниже пояса, Ханни не видела, ибо под стол не заглядывала. Небрежно откинувшись на спинку стула, маг расслабленно, почти лениво наблюдал за тем как чай, в чашке, что он держал в руке, переливается бликами света. На его губах застыла кривая усмешка, мужчина то и дело недобро подглядывал на профессора Семпронию. Старушка, как всегда, строгая и собранная, сидела напротив него.       Молодая женщина сидящая рядом с ним не понравилась Ханни ещë больше. Внешне она походила на Миледи — еë волосы тоже алые, но светлые и прямые, еë глаза тоже льдисто-голубые, но взгляд не мягкий, а хищный. Леди в нежно-розовом платье сидела совершенно неподвижно. Голова еë была гордо поднята, а взгляд чересчур внимательно изучал всех присутствующих в зале, так, точно она искала жертву.       Дальше всех сидела женщина в чëрном. Ханни почему-то подумала, что эта леди похожа на вдову, супруг которой скончался совсем недавно, и она пребывает в искренней, глубокой печали. Женщина не прикасалась к еде, лишь раздраженно постукивала пальцами по столу. Еë взгляд тоже скользил по залу, но осторожно, точно она выискивала кого-то, но очень не хотела быть пойманной за этим занятием.       Ханни чувствовала, как в отвращении кривиться еë собственное лицо. Она сжала губы в тонкую линию, но взгляда от златовласки не отвела. В еë чрезмерно ровной осанке, высоко поднятой голове и скучающем выражении лица было столько лжи, что Ханни кажется впервые почувствовала, что от переизбытка чувств еë тошнит.       Леди чуть повернула голову, нарочито небрежно поправила прядь волос, убирая еë за ухо. Ханни завороженно застыла, глядя как между изящных белых пальцев женщины скользят искрящиеся в свете свечей, тончайшие золотые нити.       «Хватит на неë пялится. И рот закрой», — в мыслях строго заметил голос сестры, и Ханни, пождав губки, сглотнула. «На что ты вообще смотришь? На еë волосы?», — уже раздражённо спросила Лунна. Ханни, едва заметно кивнув, подумала: «да». «У тебя точно такие же, не завидуй», — тоном, несколько поучающим, заметила Лунна. «Я не завидую», — возмущëнно ответила Ханни и чуть-чуть надула губки. «Просто… Просто она очень красивая», — уже смущëнно подумала Ханни.       Девушка редко думала о том, что было бы будь у них с Лунной разные, свои собственные тела. Но Ханни нравилось, иногда, фантазировать о том, что сестра была бы похожа на Шаму. Сегодня же голову Ханни посетила другая мысль — она была похожа на эту леди. Глядя в зеркало, нужно лишь закрыть рукою левую сторону, распустить волосы и совсем немного похудеть…       Ханни вздрогнула, так будто еë окатили ледяной водой. Девушка вдруг поняла, что смотрит уже не на переливающиеся пряди, а прямо в глаза женщины — такие же яркие, горящие точно янтарь. Ханни чувствовала, как леди изучает еë. Как надменный взгляд скользит по голове — Ханни хотелось прикрыть макушку руками; по лицу — Ханни хотелось спрятать его в ладонях; заглядывает прямо в глаза — Ханни хотелось зажмуриться; возвращается к волосам…       Желудок пронзила острая боль. Ханни пригнулась. По горлу поднимался отвратительнейший горько-кислый привкус подступающей рвоты. Девушка, стиснув зубы, зажала рот рукой, резко отвернулась, глядя теперь в серый каменный пол. Дышать сразу стало легче.       Ханни с трудом сглотнула и осторожно скосила взгляд на женщину — она всë ещë смотрела на неë, но на лице злотовласки застыла растерянность, а после губы еë расплылись в по-детски искренней и мягкой улыбке. Теперь уже Ханни растерянно вскинула брови. Леди медленно поднесла указательный палец к губам, и Ханни показалось, что она услышала, как кто-то ласково шепнул: «молчи». Девушка, густо покраснев, кивнула. Женщина отвернулась, так будто ничего и не было.       — Что-то случилось? — удивлëнно спросила Саломея, глядя как Ханни прячет алеющие щëки в ладонях.       Ханни в ответ ещë гуще покраснела и тихонько захихикала. «А смеëшся то ты зачем?», — прозвучал в голове растерянный голос сестры.       — Не думала, что меня может тошнить от одного только вида человека, — чуть слышно, но тоном совершенно беспечным ответила она одновременно и Лунне, и Саломее.       — Что это значит? — после недолгой паузы, тоном неожиданно очень серьёзным, почти напряженным уточнила Саломея.       «Ну вот ты заставила его волноваться почём зря», — раздраженно заметила Лунна, и Ханни почувствовала, как сестра на миг закатил левый глаз.       — Всë в порядке, — тем же тоном, но голосом уже обычным, отшутилась Ханни и легонько махнула рукой. — Просто я нашла очень-очень большого лжеца!       — Вот как… — облегченно выдохнув, с лёгкой усмешкой произнесла Саломея.       «Очень-очень большой лжец…», — задумчиво повторила она слова Ханни про себя. «Надеюсь ты не демона увидела? Хотя… Нет. Не все демоны такие же страшные как Спесь. Более того, некоторые из них обладают весьма притягательной внешностью. Блять», — на миг прикрыв глаза и тяжко вздохнув подумала Саломея: «через час начнутся уроки. Ханни нельзя оставлять одну, а мы, как назло, теперь учимся в разных группах».       — А это нормально? — неожиданно спросила Ханни.       Саломея, вырванная этим вопросом из своих мыслей, растерянно посмотрела на неë.       — Ну, то что меня тошнит от вида лжецов? — обеспокоенно спросила Ханни.       — Любимым выражением леди Дафны было, что-то вроде: «меня тошнит от Вас». Так что, полагаю, да, — немного подумав, ответила Саломея.       — Дафна… Это? — растерянно протянула Ханни.       — Вечная ведьма правды. Пока пост главы ордена Света занимала леди Беатрис, леди Дафна была еë чëрной кошкой, — пояснила Саломея.       Ханни кивнула, а после несколько помолчав, тихим, но от того не менее преисполненным любопытства голосом спросила:       — А кто та ведьма с золотыми волосами?       Саломея перевела взор на преподавательский стол.       — Эстелла Солярис, — почти не задумываясь ответила Саломея.       Ни то что бы Саломея раньше не видела леди Эстеллу, но… Сейчас еë профиль выглядел как-то чересчур знакомо: высокий лоб; полуприкрытые янтарные глаза; прямой нос; губы замерли в едва уловимой скучающе-надменной ухмылке; золото волос обрамляло еë светлое лицо, точно никогда не видевшее солнечного света, рассыпалось по плечам скрытым бархатом чёрного платья…       Разум Саломеи точно кольнула игла, но не как в тот раз на балу, когда она вдруг поняла, что улыбка Ханни, её взгляд и золото волос кажутся столь знакомы. Ханни была такой маленькой, такой милой. И боль, в тот миг кольнувшая память вытягивала из тела все силы, оставляла чувство пустоты и горечи, как после потери чего-то незаменимого и очень, очень ценного.       Боль затронувшая воспоминания сейчас, точно пролила свет на что-то давно забытое, запертое в кромешном мраке дальних уголков сознания. Она золотым лучом скользнула во мрак, выжигая его до тла вместе с прошлым и настоящим, совестью и честью, оставляя лишь это уродливое влечение.       Саломея попыталась отвернуться, думать о другом — более важном: «из всех книжников Столицы, Безымянка была единственной, кто писала не только о культуре самой Эллалы, но и о других народах». Однако мысли слушались недолго. Что-то упрямо возвращало взгляд и думы инквизитора к леди Эстельле: еë идеальному профилю, белоснежной коже, золоту волос и янтарному блеску глаз…       — Она ведьма лжи? — осторожно, с явным сомнением уточнила Ханни.       Саломея тяжко вздохнув, наконец прикрыла глаза и вскинула руку ко лбу, покрывшемуся испариной.       — Всë в порядке? — поспешно, несколько испуганно уточнила Ханни.       — Да, прости, — поправив чёлку, с кислой улыбкой произнесла Саломея.       Теперь она смотрела на Ханни: на еë очаровательное личико с по-детски округлыми щёчками; на большие, немного встревоженные глаза; на милую причëску… Пожар внутри потихоньку стихал, оставляя после себя пепелище, обнажившее давно похороненное в закоулках мозга, липкое и грязное чувство похоти.       — Я не помню, как точно звучит еë титул, но по-простому еë зовут ведьмой полуправды, — ответила она.       — Это… Это как? — растерянно хлопунв ресницами, спросила Ханни.       — Она может врать. Говорят, еë магия ближе к силе истинных книжников, нежели к ведьм правды.       — Она очень красивая, — почти прошептала Ханни, резко оборачиваясь в сторону грохнувшей двери.       Столовая за пару секунд погрузилась в абсолютную тишину: смех резко смолк; разговоры оборвались на полуслове; стих звон столового серебра о фарфор, — тяжёлое безмолвие нарушал лишь выверенный, кажется до миллисекунды, стук каблуков — в зал вошла леди Айнжел. Студенты, сидящие ближе к проходу, съёжились, кто-то опустил глаза, кто-то отвернулся. Неосторожно скрипнул стул, и звук этот ударил по ушам как визг жертвенного олененка, которому на алтаре вспарывали брюхо.       Атмосфера за преподавательским столом отличалась не сильно — профессора замерли, с трудом проглотили пережеванную пищу, опустили в тарелки не донесенные до рта ложки, потупили взор.       — Какой, потрясающий спектакль, — с короткой едкой усмешкой, с оглушительным скрежетом отодвигая стул, произнес Эрагон, поднимаясь с места. — Рад встрече с вами, — уверенно идя навстречу директрисе произнёс он.       Никки остановилась на расстоянии вытянутой руки от него. Мужчина чуть склонил голову в формальном, почти насмешливом поклоне и произнёс ровным, холодным голосом:       — Эрагон Тенебраэ, — представился он, указывая ладонью на свою грудь. — Архимаг. Член ордена Света, — с этими словами мужчина протянул ей руку.       — Взаимно, — коротко, тихим, безжизненным голосом отозвалась Никки.       ИИ, на мгновенье замерла, глядя на его ладонь. Мысль, совершенно неуместная, скользнула в еë голове: «полтора года назад, Шама так же протягивала мне руку». Никки вспомнила еë ладонь — хрупкую, бледню с двумя крест-накрест пересекающими еë шрамами…       Ладонь Эрагона тоже была весьма изящна, его тонкие, немного костлявые пальцы кажется, имели чуть более тëплый тон, нежели остальная кисть. «Возможно, это алый?», — с некоторым раздражением подумала Никки — видеть мир почти в чёрно-белых красках было некомфортно. И… Никки чуть прищурилась, напрягая зрение, дабы увидеть. Нет, не ногти, а аккуратные, острые когти. «Ангел?», — растерянно заметила Никки, протягивая руку в ответном жесте.       — Прошу, — несколько хриплым голосом начал Эрагон. — Снимите перчатки, — искривив губы холодной, почти издевательской улыбке и чуть отстраняя руку, произнёс он.       Никки с искренним удивлением, чуть склонила голову на бок. Движение вышло неестественно плавным и медленным. Губы Эрагона чуть дрогнули в отвращении.       — Я хочу убедиться в том, что Вы настоящая, — тоном уже откровенно едким продолжил он. — Первый стих Ветхого Завета гласит, что руки ваши холоднее льда и прикосновение ваше заставит грешника истечь чёрной кровью из глаз, из носа и из ушей, обречëт на смерть в страшных муках, — совершенно беспечно напомнил он. — Я грешен, Леди, — улыбнувшись искренне широко почти промурлыкал он. — Прошу, докажите мне, что Ветхий Завет не лгал нам всë это время.       Никки медленно обвела его изучающим взглядом. Волосы его прямые, светло-серого цвета — ИИ не знала, какие они на самом деле. Глаза у Эрагона тоже светлые, но зрачок, с такого расстояния Никки даже при всем желании не могла разглядеть. Зато видела, что кожа около его глаз имела тот же более тëплый тон. «Если он ангел ему нечего бояться. Я же права? На Шаму антимагический токсин не действует, значит и на него подействовать не должен. А если я ошибаюсь?», — подумала она.       — Я настоятельно не рекомендую Вам прикасаться ко мне, — спокойно предупредила она.       Лицо Эрагона мгновенно исказило раздражение. Он сделал уверенный, почти резкий шаг вперед, сокращая дистанцию — Никки не шелохнулась.       — Снимайте перчатки! — тоном, уже начисто лишённым уважения, приказал он.       Никки чуть нахмурилась. Подобный тон она могла стерпеть лишь от одного человека — профессора Менгеле. ИИ чуть скосила взгляд в сторону преподавательского стола выискивая «мать» — Мелисса сидела с краю, осторожно, но внимательно наблюдая за происходящим, и, точно почувствовав на себе взгляд «дочери», едва заметно кивнула. Хотя сейчас Никки вовсе не нужно было еë одобрение: «робот должен повиноваться всем приказам, которые даёт человек, кроме тех случаев, когда эти приказы противоречат Первому закону. Будем считать, что ты ангел, и я не могу тебе навредить», — этот кивок всë же был успокоительным сигналом, знаком, что она делает всë правильно.       Никки чуть искривила губы в жуткой пародии на улыбку Безымянки с удовольствием наблюдая, как лицо Эрагона скривилось в отвращении и страхе одновременно, как мужчина неосознанно отступил назад. «Люди, удивительные существа», — заметила Никки. Она неспешно подняла правую руку, легонько потянула за тонкую белую ленту атласного банта, распуская его, и сняла с себя болеро обнажая шею, ключицы, плечи и руки.       Она протянула ему руку медленно, с видом, что будто говорил всем: «ну если Вы так хотите, то, пожалуйста». Эрагон едва успел коснуться еë ладони, как кисть его пронзила жгучая боль. Он резко одернул руку с ужасом глядя на то, как лопается побелевшая, отслоившаяся кожа, обнажая багровое, пузырящееся месиво из крови и полуразложившейся плоти, что крупными каплями с мерзким чавкающим звуком капала на пол, являя белые кости его пальцев. Лицо Эрагона исказил уже не просто страх, а ужас.       — Прошу, — медленно поворачивая голову по направлению к профессору Менгеле, самым уважительным, но в то же время холодным тоном, начала Никки. — Будьте так любезны, обработайте рану этого господина.       Профессор Менгеле со скрипом отодвинула стул. Поднялась едва сдерживая усмешку. Никки, спокойно вытерла испачканную кровью и гноем ладонь о ткань белого платья, оставляя на ней тошнотворные желтовато-бурые, местами совсем красные пятна.       — Вы целитель? — смерив женщину растерянным взглядом, уточнил Эрагон.       — Целитель Вам не поможет, — весьма цинично заметила Мелисса, несколько грубо беря его под руку. — Ожог антимагически токсином не лечится.       «Идиот», — уже про себя заметила она.       — Если это было всё, раде чего мне пришлось спуститься сюда, — смерив безразличным взором жалкое лицо Эрагона, а после обводя точно таким же взглядом остальных членов ордена Света, начала Никки. — То, с вашего позволения я пойду, оставив вас на попечение профессора Семпронии.       — Разумеется, — уважительно, но при этом тоном таким, что всем было понятно, что он испытывает глубокое раздражение, если не гнев, произнёс Эрагон.       Никки, чуть кивнув старушке, уже было собиралась развернуться, как вдруг её остановил знакомый голос.       — Леди Айнжел, — ласково-тихо позвала Милиса.       Никки, замерев, перевела на молодую женщину взгляд.       — Могу ли я надеяться, что сегодня мы ещё свидимся? — тоном очень осторожным, уточнила она.       Никки непроизвольно пождала губы, ей хотелось ответить твёрдое: «нет». Никки мечтала поскорее вернуться в пропахшую гниющей айвой палату, устроится на ледяном полу, положив голову на перину, взять в руку холодное запястье Шамы и закрыть глаза… Однако, спустя пару секунд тишины, она произнесла тихое: «да». Почему? Никки сама не была уверена в ответе на этот вопрос. Возможно потому, что неделю назад Миледи тоже ответила «да», приехав в академию глубокой ночью, по раскисшей от сильного дождя дороге.