Give it to me

***

Занятость — не оправдание

Юнги смотрит через стекло на поющую девушку, перед ним пульт звукозаписи, а над душой стоит Намджун, который, в общем-то, удивляется в пятьдесят пятый раз своему хёну. Девушка красивая, в голубом платье с какими-то яркими рыжими цветами, ее черные волосы аккуратно лежат на плечах, а пряди длинной челки постоянно мешают и спадают на ее маленькое лицо. Даже голос ее такой же изящный и легкий, как и она сама. Как ее руки с тонкими запястьями, как тонкая щиколотка, на которой блестит маленький браслет. Юна похожа на куклу. Два года назад Юна пела в недорогом ресторане, стеснялась большой публики, пристального большого внимания, сосредоточенного на ней одной; она вздрагивала от громких аплодисментов и быстро сбегала со сцены, чтобы успокоить свое учащенное от волнения сердцебиение. Девушка втайне от родителей пела и даже не мечтала о сцене и карьере певицы, довольствуясь одним только пением в ресторане. Чхве Юна должна была стать адвокатом, потому что ее родители так решили и с детства готовили к этой профессии. Она и сама поверила под напором родственников, что такова ее судьба и ничего изменить нельзя. Однако появился Мин Юнги, начитавшись восторженных отзывов в Твиттере о прекрасной девушке в ресторане, и буквально насилком втащил ее в индустрию развлечений. Мин Юнги меняет любую жизнь своим появлением. — Стоп, — командует он, снимая наушники. — Все, спасибо. Юна делает то же самое и поправляет свои черные длинные волосы, расчесывая волны пальцами несколько раз. Подумав, что и одежду необходимо привести в порядок, девушка поправляет подол платья, разглаживает его ладонями с длинными тонкими пальцами, и выходит из маленькой комнатки записи звука к Юнги и Намджуну. Стук ее каблуков по полу немного раздражает. Девушка всегда носит туфли на каблуке, всегда опрятна и красива, с идеальным макияжем. Даже сложно представить ее в обыденной домашней одежде и с растрепанными волосами или, может, забранными в небрежный пучок. Юна будто эталон идеала. — Ты нас очень выручила, спасибо, — Юнги без тени улыбки на лице благодарит и возвращается снова к своему компьютеру, оставляя девушку без внимания. — Голос Хосока хорошо сочетается с твоим. Наверное, любой голос хорошо сочетается с твоим. Юна теряется от таких неожиданных комплиментов, немного краснеет. Правая рука ее неустанно трогает и треплет рукав платья, натягивая его поверх всей кисти и сжимая в ладони. Девушка любит комплименты, но в особенности если они звучат от Мин Юнги. — Можешь потом услышать песню до ее выпуска, Юна, — подбадривающе произносит Намджун, подходя к ней ближе. Он пытается перенять внимание с Юнги на себя, но девушка лишь коротко улыбается ему, благодарит и снова обращается с Шуге. Намджун вздыхает, натягивая один уголок рта. — Сонбэ, я... — Да? — Юнги отвлекается не надолго, смотрит немного отстраненно, будто слушает ее только одним ухом, полностью оставаясь сосредоточенным на экране перед собой. Юна мнется на месте, заправляет черную прядь волос за ухо, но та снова падает ей на лицо. Не все смотрят Мин Юнги в глаза отчего-то, будто в его спокойном размеренном поведении может скрываться хищная опасная сторона, о которой никто так и не догадывается. — Юна? — зовет он таким тоном, будто куда-то опаздывает, а девушка намеренно медлит и отвлекает его от дел. Юнги начинает постукивать пальцами по столу. Юна смотрит на Намджуна, который устроился спокойно на диване и наблюдает за двумя, как зритель в театре за разворачивающейся драмой на сцене. Девушка своим напористым взглядом так и просит выполнить свою немую просьбу уйти и не мешать. Намджун уходит. В любом случае ему понадобится кофе. Горький кофе. Или попкорн для просмотра шоу с участием влюбленной в своего продюсера девушки и Мин Шуги, который после встречи с Чимином не мог перестать говорить о нем и его заднице, подмечая, что она досталась кому-то другому (и обязательно ублюдку). — Я хотела спросить кое-что у вас, сомбэ, — наконец, собравшись, говорит Юна. Она волнуется немного, стоит по струночке перед Мином, скрепив руки в замок перед собой. У Юны остались какие-то вопросы? Она снова переживает за свой и без того безупречный голос? Юнги готовится сообщить девушке в тысячный раз о том, что она выполнила свою работу, как обычно, прекрасно, идеально, и ее чистый голос сделает песню гораздо лучше. Но все не так, как он думал, потому что девушка сгибается перед ним в неожиданном поклоне. — Можем ли мы выпить вместе чашку кофе в обеденный перерыв? — выпаливает Юна со скоростью пушечного выстрела, немного зажмурившись и зажмурив глаза. После того, как ответа на ее вопрос не следует, она выпрямляется и с осторожностью смотрит на Мин Юнги. На спокойного удава Мин Юнги, у которого на лице нет ничего, кроме равнодушного взгляда и сдвинутых к переносице бровей. Он только-только отряхается от внезапно свалившегося снега на голову, как девушка продолжает, говоря быстро своим тонким голоском: — Я знаю одно хорошее кафе! Там готовят такие вкусные пирожные! — Я не люблю сладкое, — ровным тоном проговаривает Юнги, не ожидая следующего нападения. — Там есть и выпечка, сонбэ, — с надеждой уговаривает Юна быстро, словно боится не успеть досказать предложение, — и еще вкусные... — Не хочется. Прости. У меня много работы. Юнги отворачивается к монитору и принимается за работу. Ему неловко от произошедшей ситуации где-то в глубине души (где-то очень глубоко), возможно ей нужно было объяснить, что максимальный уровень их отношений остановился на черте «продюсер — певица». Вместо того, чтобы дать шанс кому-то другому, Юна цепляется за Юнги, будто именно он ее последний шанс на обретение любовных отношений, этакий билет в счастливую жизнь. Юнги чувствует на своей спине чужой, прожигающий обидой взгляд и бросает, не оборачиваясь, простое «до свидания». Все, что его интересует, — песня и как она получилась с добавлением второго голоса на фон, создавая трехголосье с певцом и мужским голосом на подпевке. Кроме музыки Мин Юнги сложно чем-то заинтересовать. Юна должна была это понять, чтобы сейчас не уходить разочарованной с разбитым сердцем и вымышленной надеждой. Девушка поворачивается и направляется к выходу, где сталкивается с Намджуном. Он чуть не проливает содержимое кофе на ее голубое платье — вовремя делает шаг назад, пропуская ее вперед. — Она выглядела обиженной, — говорит он, ставя перед Юнги горячий пластмассовый стаканчик. — Что ты ей сказал? — Она пригласила меня на кофе. Я отказал. — А-а-а-х, — Намджун плюхается на диван и делает глоток. — А она милая. — Так пригласи ее куда-нибудь. Куда-нибудь подальше от меня. Юнги абсолютно серьезен, в то время как Намджун хохочет своим бархатным низким голосом, а потом вдруг начинает шипеть. Язык обжег. Мин отпивает горячий растворимый кофе. Дешевый, в пакетиках. Он ненавидит дешевый быстрорастворимый кофе в пакетиках, но постоянно пьет, каждый раз обещая себе притащить на работу свою кофемашину из квартиры. У него ведь даже хороший молотый кофе есть, специально приготовленный для того, чтобы быть сваренным в кофемашине для великого гения Мин Юнги.

***

Юнги не строит прогнозов. Во-первых, потому что он не считает себя синоптиком. А во-вторых, он слишком тесно связан с музыкой, у него с музыкой отношения такие же, как у Эйнштейна с физикой, или как у Айвазовского с красками, что позволяет ему не только творить, но и чувствовать как каждую ноту, так и каждого человека, у которого есть потенциал. Потому, когда Юнги тыкнул пальцем в провалившегося на прослушивании парня и сказал, что именно с ним надо поработать, Намджун не стал возражать. Хотя, честно говоря, он не совсем был уверен в правоте своего старшего. Юнги сказал, что у парня есть что-то, чего нет у остальных, чего, к удивлению, нет даже у Юнги и Намджуна. Что это было, какой волшебный неразвитый навык таил в себе незнакомец, никто не знал. Даже сам Мин Юнги. Но он чувствовал, а этого достаточно. Что касается парня... Он облажался по полной программе. Забыл слова, а потом настолько разнервничался, что слюнями подавился пока зачитывал собственное произведение, между прочим, весьма недурное: Юнги тронули строчки в песне о надежде, пробили его каменное сердце тонкой стрелой и врезались замертво. Теперь с этим парнем много забот, хлопот и работы. И это только с ним самим. Касательно его альбома дел втрое больше, потому что самостоятельность этого парня очень пугает, Юнги еле подсунул ему свою песню, а впереди еще доработки его собственных песен, которые должны и просто обязаны войти в альбом. Юнги знал, кого берет. И сейчас он вместе с Намджуном должны были работать над песнями. Однако вместо этого они обсуждают Чимина. Конечно, Юнги не против отдыха, разговоров на свободные темы, чтобы отвлечься не надолго от работы, но почему темой для всех их разговоров должен быть именно Чимин, неизвестно. Это порядком уже надоело, ведь если у парней выдается свободная минута или они намеренно делают перерыв, например, на обед, Ким Намджун заводит разговор о Чимине и не заканчивает с этим. — Разве нам больше не о чем поговорить? — со стуком Юнги поставил горячий стаканчик с заваренной лапшой на стол, так что пара капель бульона даже вылилась ему на руку, но его это не волновало. Намджун застыл с лапшой во рту и уставился на хёна, злобным сжигающим взглядом смотревшим ему прямо в глаза. Джун медленно и осторожно всасывает с характерным звуком лапшу, не спуская широко раскрытых глаз с Юнги. — Мы только и делаем, точнее... — Мин Юнги останавливается и с укором показывает на младшего пальцем, — ты только и делаешь, что говоришь о Чимине, будто у нас нет других тем для разговора. Мы виделись один раз, я уже забыл это, но ты продолжаешь пиздеть о нем и действовать мне на нервы этим... Своим Чимином. Намджун знал Юнги как всю карту Южной Кореи со всеми городами, причудами, достопримечательностями и недостатками, которые принимаешь и считаешь обычным делом. Намджун знал его историю жизни, как все сюжеты прочитанных книг. Он знал Юнги от корки до корки. И Юнги это отлично понимал. Однако сейчас он сбегает от ответа, нагло врет другу в глаза о том, что Чимин уже забыт и никакой след в его сердце не оставил. — О-о-о нет, он не мой, а твой, — усмехается Намджун, наблюдая с долей злорадства за раздраженным хёном, который сейчас на горящей от гнева заднице в космос способен улететь. — И ты уже решил, что он твой. Я видел. Мин прекрасно понимает, что его ложь не прокатит, потому что Намджун видел тот особенный взгляд, которым Юнги изучал Чимина. Можно сказать, что буквально вылизывал его своим взглядом, потому что Пак был во вкусе Юнги; и этот вкус хотелось узнать и попробовать. — Я ничего не... — Кого ты обманываешь? Он тот самый пай-мальчик-одуванчик в белых трусах, которые покупала ему мама, — Намджун с хлюпающим звуком заглотил крупную порцию лапши, намотанной на палочки. У Юнги было целых две минуты, чтобы сказать что-то в свое оправдание, снова начать отнекиваться и все отрицать, ну, или просто убить Намджуна, пока тот снова не заговорил с полунабитым ртом. — Нецелованный, нетронутый, сущий ангел с горящими глазами и тайными желаниями. — Я не уверен, что он из таких, — сдается на разговор Юнги, говоря отстраненно и копаясь в своих мыслях, уставившись в реальности в одну точку. — По тебе тоже не скажешь, что ты из таких, — Намджун вдыхает воздуха, чтобы засмеяться, и давится бульоном, начиная после громко, сдавленно кашлять и задыхаться. Юнги по-прежнему сидит в кресле, словно статуя не шевелится и изучает пол, заблудившись у себя в голове, пока Намджун находится на границе между жизнью и смертью и пытается ему что-то сказать, кашляя и ударяя себя кулаком по груди. — Нет, — резко произносит Юнги, выходя из своего застывшего состояния. — Нет. У меня нет времени на него. И у него уже кто-то есть. Намджун продолжает умирающе кашлять и тянуться рукой к Юнги, пока тот, наконец, не замечает его. — Подавился своим длинным языком? — приподняв одну бровь, спрашивает Мин. Это кара вселенной, он уверен в этом, потому что не стоит совать нос в чужое дело и навязывать какого-то незнакомого, милого, красивого парня по имени Чимин с потрясающей подтянутой фигурой и сочной задницей своему другу, который и без того не может выкинуть из головы какого-то незнакомого, милого, красивого розоволосого парня по имени Чимин и постоянно думает о нем и об ублюдке, с которым он состоит в экономическо-сексуальных отношениях. Но Мин Юнги все-таки благодетель, потому подсаживается на диван и стучит другу по спине. Сильно так, настолько, что Намджун чувствует, как с каждым ударом его позвонки дробятся. — Ты меня чуть не убил! — говорит он, отсаживаясь подальше. — К сожалению, не довел дело до конца. Но, может быть, яд в лапше сделает это за меня. На секунду Намджун завис с выражением лица, полным ужаса, потому что на такое короткое мгновение он действительно поверил словам Юнги. А кто бы не поверил, когда перед тобой человек, который отрешен от мира, не любит людные места, мало разговаривает, имеет одного друга (хоть и много знакомств) и не пускает никого себе в комнату? Так ведут себя самые настоящие серийные убийцы, а в своих комнатах хранят кучу разделочных ножей. Когда Намджун после паузы, во время которой он застыл с округлившимися глазами и уставился на старшего, сглотнул и напрягся еще больше, Юнги засмеялся тихо своим хриплым голосом. Джун опустил плечи с выдохом. — Ты просто придурок! Я ведь правда почти поверил! Намджун толкнул Юнги в плечо, так что у него дрогнула рука, нависшая с палочками и лапшой над обедом. — Как ты разговариваешь со своим хёном, сопляк? — шутливо произнес Юнги, все еще немного посмеиваясь. — Да пошёл ты, хён. На несколько минут они затихли, поглощая быстрый обед. В желудке у обоих с утра был только кофе из-за работы, которой они были очень увлечены. Иногда Юнги думает, что все так и должно быть. Он настолько привык к своему сбитому режиму сна, что засыпает на любой поверхности на любое количество времени вне зависимости от дня или ночи, выбирает свободную минутку и использует ее. Когда в последний раз у него был полноценный здоровый сон часов так двенадцать, сложно вспомнить. Мин Юнги привык питаться, когда приходится, а не когда требует его организм и режим питания. Но... вроде бы это уже стало нормальным для него. Забавно, удивительно и странно, что Юнги не мог сосредоточиться на музыке, хоть в календаре отмечай. Это словно забыть, как дышать, или забыть, как моргать — настолько невозможно. Но факт оставался фактом — Мин Юнги был сам не свой и вечно отвлекался, забываясь, находясь в своей голове. Намджуну то и дело приходилось звать его из собственных мыслей, возвращать обратно в реальность, кричать ему в ухо грубое «хëн», чтобы Мин Юнги очнулся и перестал пялиться в одну точку. Работа не клеилась, Намджун ссылался на усталость, ведь они очень мало спали в последнее время и постоянно находились в студии наедине с музыкой, что порой вредно. Он сказал, что нужно больше отдыхать, а потому необходимо вернуться домой и расслабиться, поспать. Юнги казалось, что уснуть вряд ли получится. — Просто признай уже, что он поселился в твоей голове, — Намджун ухмыляется, пока собирает некоторые свои вещи в большую барсетку. — С этим надо что-то делать. Это был намек. Самый явный, очевидный прямой намек не быть Мин Юнги идиотом и не упустить свой розоволосый шанс. — А если он встречается с этим ублюдком? — спрашивает он с вызовом, чтобы, скорее, себя самого переубедить, выискать причину не связываться с Пак Чимином. — Если бы они встречались, — со вздохом объясняет Намджун с таким выражением лица, будто говорит очевидные вещи и удивляется, почему старший не догадался самостоятельно, — он бы не присылал ему откровенные фото, а лично бы демонстрировал, это раз. Он бы не получил деньги сразу после фотографий, это два. Скорее всего, парню просто нужны деньги, это три. Используй свою возможность стать его сахарным папочкой. Юнги вымораживает одна только мысль о том, что Чимин просто-напросто прыгает из кровати в кровать ради денег. Мин не из тех людей, что берут с полки пережеванные пирожки и при этом с кем-то делятся. Он не встречается только с девственниками из-за своей собственнической натуры, но Юнги презирает бесчуственные связи и уж тем более секс за деньги. Точнее, презирал. Потому что появился Чимин. Очаровательный Пак Чимин. И если деньги — это то, в чем он так сильно нуждается, то, ради чего он готов на многое, то Юнги готов дать ему все, что он хочет, взамен на самого Чимина. — Я пошел, — неверное, уже в тысячный раз говорит Намджун, потому что его голос звучит раздраженно. Юнги кивает ему. — До завтра. И не забудь мои слова: действуй.

***

С его стороны было очень глупо и беспричинно приезжать поздним вечером к совершенно незнакомому человеку. Такой поступок может абсолютно точно истолковываться как преследование, а Юнги в таком случае необходимо назвать сталкером. Но он сам будто не в состоянии оценить ситуацию, так же как и не в состоянии контролировать свои действия. Что-то движет им изнутри, толкает на необдуманный поступок, совершенно забывая об обстоятельствах. Какая-то сила заставила его сесть в машину и поехать по известной дороге к уже известному кафе, чтобы встретиться с малоизвестным парнем по имени Чимин. Юнги встречался с ним только раз, так что же он собирается сказать Паку по приезде? У него не было плана. Скорее, сейчас Мин Юнги будет решать проблемы по мере их поступления, выбора у него нет. В какой-то момент Юнги думает, что все-таки не должен приезжать, но подумал он это в тот момент, когда уже подъезжал к искомому месту. И опять же у него не осталось выбора, назад пути не было. Пару минут он сидит в машине и постукивает пальцами по рулю, по панели, по подлокотнику, даже за коробку передач хватается от нервов. Волнуется, как мальчишка в свои двадцать семь. Когда Юнги выходит из машины, сердце его колотится с бешеным ритмом несмотря на то, что на невозмутимое лицо, полное равнодушия и безэмоциональности, такое внутреннее волнение никак не влияет. Мин по-прежнему выглядит спокойнее удава. На ходу он придумывает, что сказать при встрече, но кроме глупого приветствия ничего в голову не приходит. Почему-то припарковать машину стало необходимо подальше от местонахождения кафе, будто Мин Юнги и правда сталкер, который приехал следить за своим объектом. Потому ему приходится немного прогуляться, что является хорошим способ за короткое время найти причину своего приезда или найти в себе силы и мужество уехать прямо сейчас. Пока еще не поздно. Но оказывается поздно, потому что Мин в прямом смысле слова натыкается, идя своим прогулочным шагом, на Чимина, который в свою очередь влетел в него, как летящая муха в человека. — Извините, — бурчит себе под нос Чимин и, сделав шаг в сторону, собрался уже было обойти, как вдруг его под локоть хватают и останавливают. В недоумении, читающемся на лице парня, была и какая-то злоба, словно с самого начала он был взвинчен. Как только Чимин узнает, кто именно его схватил, он тут же извиняется теперь уже за свое невежество. — Я не обратил внимания, я прошу прощения. Еще так темно на улице, так что я не сразу понял... — он вздыхает, потому что устал тараторить так быстро. — Простите. — Все в порядке. Они молчат. Юнги не понимает почему. Но потом Чимин опускает взгляд, как бы намекая ему, и тут-то до миновской бошки доходит одно маленькое недоразумение, ставшее причиной, по которой Чимин не мог сдвинуться с места и застыл в неудобном положении рядом. Юнги все еще крепко держал его руку. Заметив это, он расслабляет хватку и одергивает себя, но сохраняя при этом невозмутимый вид, будто ничего и не было. В общем-то, сам он не до конца понимал, зачем сделал этот жест по отношению к парню. — Извини. — Да ничего. Чимин выходит из тени, создаваемой силуэтом Юнги, и теперь свет фонарей достаточно хорошо освещают его заплаканное и немного опухшее лицо с красным носом, который он, наверно, очень много тер. Следовало бы спросить, случилось ли что-то, что довело его до такого состояния, но вместо этого Мин выдает: — Подвезти? И Чимин соглашается, несмотря на свое недоумение и опасения.

***

Прямые, лежащие в одной плоскости и не пересекающиеся, являются параллельными

Минут пять они едут молча, даже радио в машине не работает, потому что если бы Юнги включил его, было бы странно и еще более неловко, чем ехать просто в тишине. Чимин был в плохом настроении... Нет, он был просто в ужасном настроении, и трудно было не заметить, как он все время прятал лицо и отворачивался к окну, пытаясь скрыть мокрые от слез глаза. Чимин сдерживался, чтобы не разрыдаться прямо в присутствии Мин Юнги, который только обеспокоенно поглядывал на своего пассажира и то и дело открывал и закрывал рот в попытках что-то спросить, но, по всей видимости, не мог. Дождь начался, когда они подъехали к светофору. Крупные капли барабанили по крыше и по окнам машины, застилая обзор через лобовое стекло, потому что даже постоянно работающие дворники не могли справиться с сильным ливнем. Стекло было все равно размыто дождем. — Не холодно? — спрашивает Юнги в подходящий, как ему кажется, момент. Чимин отрицательно машет головой, но кисти его рук спрятаны в длинных рукавах белого свитера. Юнги включает обогрев, и Чимин вопросительно смотрит на него. — Может, так слезы быстрее высохнут. Он зря это сказал, потому что после таких слов Чимин начал плакать, на этот раз не скрываясь. Он подумал, что, раз уж Юнги заметил (хотя Юнги заметил уже очень давно), то нет смысла скрывать. Чимин боится только расспросов, несмотря на то, что готов вылить сейчас на эмоциях все свои проблемы на малознакомого человека. Наступает прежняя минута молчания. Но Юнги нарушает ее. Он же уже сделал это один раз, так что мешает спросить что-то снова? — Тебя кто-то обидел? На самом деле, почему-то Мин Юнги был абсолютно уверен в том, что плакал Чимин из-за того ублюдка, который ему приходился, по совместным догадкам с Намджуном, сахарным папочкой. — Меня уволили. Юнги уже было хотел сказать пару ласковых слов об ублюдке, которого он знать не знал, сразу же после ответа Чимина, а еще добавить мини-лекцию о том, как плохо зарабатывать деньги таким ужасным способом. Но после вдоха перед длинным, придуманным заранее монологом он тут же замолчал, так как осознал и переварил полученную информацию. — Уволили? — Чимин коротко кивнул и зажмурился, слезы снова потекли из его глаз прямо на пухлые щеки. Юнги будто расслабился. — Что ж, это к лучшему. Нельзя работать до поздней ночи сразу после занятий. — Легко сказать, когда и без того есть куча денег, — всхлипывает Пак, натягивая саркастическую усмешку и не отрывая своего возмущенного и обидчивого на весь мир взгляда от окна. Юнги поглядывал на него на протяжении всей поездки, но только сейчас он увидел красные пухлые губы, искусанные, вероятно, от того, что Чимин пытался подавить свои эмоции и слезы; его мокрое от слез лицо иногда поблескивало, когда они проезжали яркие вспышки фонарей на дороге. Чимин словно маленький ребенок в большом мире, о котором хочется заботиться. Однако Юнги мысленно ударяет себя по лицу, вспоминая один факт, который совсем не вяжется с невинным Чимином, которого он сейчас видит. — Но разве ты не получаешь хорошие деньги от какого-то уб... — он прервался, — парня? Чимин в считанные секунды перестает плакать, и его лицо начинает гореть, глаза расширяются в возмущенном взгляде и прожигают в собеседнике дыру, а рот слегка приоткрывается, но парень все еще нем от того, что обескуражен прямолинейностью и тем фактом, что Мин Шуга знает о его постыдном секрете. Пока Чимин пытается найтись, Юнги объясняется сам, не дожидаясь обвинений. — Я случайно увидел сообщение на экране твоего телефона, когда поднимал его с пола. Чимин ждет извинений, но их так и не следует. И, откровенно говоря, Юнги ничуть не выглядит так, будто ему жаль. — Ты действительно занимаешься сексом за деньги? Более прямолинейный и откровенный вопрос от Шуги заставил Чимина смутиться еще больше, Чимин даже в некоторой степени чувствовал себя виноватым. Но его мягкая, на первый взгляд, натура так же обманчива, как и его образ невинного скромного мальчика, которого Чимин вынужден придерживаться. Юнги легко это понимает по следующей произнесенной в ответ ему фразе. — Даже если и так, что с того? Чимин говорит с вызовом, а также хочет спросить, с чего такой интерес к нему и к его жизни, о которой Мин Шуга не имеет ни малейшего понятия, но он прикусывает язык. В любом случае, он уверен, что они больше никогда не увидятся. Их пути и жизни слишком разнятся, словно параллели, которые никогда не пересекутся. — По-твоему, это нормально, когда кто-то трахает тебя за деньги и называет тебя послушной сучкой? — столько отвращения в слова Юнги вкладывает, и это правда звучит достаточно грубо, будто у них двоих серьезная ссора, только набирающая обороты, а это — веская первая претензия. Чимин чувствует себя подростком,, которого мать застала с сигаретами, но это и не его сигареты вовсе, ему их подбросили просто попробовать, а он, честно, не хотел даже. Но дело в том, что Мин Юнги ему никто. — Это мое дело. — Да, ты прав, — Юнги останавливает машину и не смотрит на Чимина, — ты абсолютно прав, это твое дело. Чимин непонимающе оглядывает его, уже хочет снова начать извиняться или спросить, почему Мин Юнги так сильно разозлился на него и собирается вот так вышвырнуть его из машины в сильный дождь, но его прерывают. — Мы приехали. Вот твое общежитие. После этого Юнги закидывает правую руку назад, из-за чего заставляет Чимина вздрогнуть, и достает с заднего сидения зонт. Пак вежливо благодарит и, поразмыслив немного, выдает таким тоном, будто желает убедиться в своей правоте: — Это же случайность, что вы оказались рядом с кафе, где я работаю? — Да. — И это самая чистая ложь. Они сидят молча только потому, что Чимин борется сам с собой внутри, а Юнги думает о том, какой он дурак, раз подумал, что этот парень не такой, как все. — Э-э, я... — начинает Чимин, и Юнги резко к нему поворачивает голову, готовый выслушать все, что он скажет. — Я просто отправляю ему фото и переписываюсь. И все. — О сексе? Юнги фыркает разочарованно и отвечает сам себе: — Очевидно, что это так. Чимин замолчал. — У тебя высохли слезы, — сказал Юнги. — Наверно, это от обогрева. Заслуга в этом точно не машины, так Чимин думает, глядя, как Юнги смотрит на заплывшее дождем лобовое стекло, по которому бесконечными струями бежит вода. Фонарный свет слегка освещает некоторые черты его лица, и Чимин замечает за собой, что не сводит глаз слишком долго, потому он приходит в себя. — Ну, э-э, мне пора, да, спасибо, что подвезли, — Чимин говорит это, стушевавшись, потому что в мыслях далеко не благодарен за такую оказанную доброту, в основном, из-за их сложившегося разговора, который не был приятен для них обоих. Юнги ничего не ответил. Он еще пару минут сидит в машине, наблюдая за тем, как Чимин направляется по темной улице к высокому серому зданию своего общежития. Его рыжая макушка, да и сам Чимин, очень выделяется среди темноты. Это было очевидно с самого начала, что они две непересекающиеся прямые, что идут каждая своей дорогой и никогда не пересекутся.