Изоляция

      Через неделю лечения тебя выписывают. Душа уже рвётся наружу из вынужденного заточения - обычно, когда запрещают что-то, начинает резко этого хотеться и ничего ты с этим не сделаешь, хоть на стенку лезь.       Тошнит уже даже от вида больничной еды и хочется наконец-то маминого борща, котлет. При одной мысли о домашней еде урчит в животе. Но всего этого ты не получишь ещё как минимум два месяца.       Молодой врач, практикант, думаешь ты, уже минут пять подробно расписывает твою диету. Никаких тебе курицы, мяса и кофе, только кисель, пюре и каша, и та на воде. Детсадовская овсянка, с комочками... Брр! Как вспомнишь, так вздрогнешь. Ужас.       Но обратно в эти холодные и совсем не гостеприимные стены больницы возвращаться совсем не хочется, поэтому придётся терпеть.       Зайдя в квартиру, ты видишь там только маму, сразу же вышедшую навстречу. - А Вадик где? - спрашиваешь ты в основном для приличия. - Опять концерт? - Я думала, ты знаешь, где он, - удивилась женщина. - С того дня, ну, как тебя увезли, я его не видела. - В каком это смысле? - уже искренне удивляешься ты. - Я тогда вышла к тёте Любе, из соседнего подъезда на пять... - она поймала твой вопросительный взгляд, - ладно, сорок минут, возвращаюсь, а в квартире ни Вадика, ни вещей.       «Это вполне в его стиле», - проскакивает у тебя в голове. - Ясно, - ты проходишь в комнату, уже твою личную. Вот гад, мог хотя бы мать предупредить, чтобы не волновалась!       Улетел, наверное, к себе в Москву. Ну и ладно, теперь, как ты и хотел, вы остаётесь с матерью одни. Как Вадик спонтанно появился, так он спонтанно и исчез - опять же, ничего нового.       Неделя пролетает совсем незаметно: ты бренчишь на гитаре, читаешь, ешь положенную кашу. Удивительно, но под хороший сериал можно съесть всё, что угодно, даже её. Мама настояла на отказе от сигарет хотя бы на время лечения, а об алкоголе придётся забыть ещё минимум на полгода. Такими темпами ты и бегать по утрам станешь, и закаляться. Хотя... Нет, до такого точно не дойдёт.       Пошло практически две с половиной недели после вашего с Вадиком разговора, а он так и не объявился. Мать уже всю себя извела, и даже ты начал волноваться, не случилось ли что. Пару дней назад ты написал Юле, жене брата, но она тоже не знает, где он и на её звонки Вадим тоже не отвечает. Вы вместе обзваниваете все больницы города, но там, к сожалению или к счастью, Вадима тоже не оказывается. Как сквозь землю провалился, ей богу.       Ирина Владимировна всё это время сидит напротив тебя, за столом, и внимательно слушает, параллельно складывая какой-то фантик. Нервы.       Как бы ты ни относился к брату, сейчас ты за него волнуешься как никогда. Он ушёл из-за тебя, и ты это знаешь. Если он покончил с собой... Нет, нет, он не мог. Это же Вадик, он всегда был слишком правильным и рациональные, чтобы пойти на это. Но если вдруг... Ты себе этого не простишь. Никогда.       Вот куда он мог пропасть? Куда? Всех друзей, у которых он может сейчас жить, ты обзвонил, в Москве его нет... Остаётся проверить несколько мест, и одно из них - морг. Звонить туда страшно. Это как раз то место, где меньше всего хочешь услышать положительный ответ.       Ты набираешь номер несколько раз - трясущимися руками это сделать довольно трудно. Идут гудки. - Морг центральной городской клинической больницы, - говорит слишком весёлый для этого места голос. - Здравствуйте. - Здравствуйте. Подскажите, пожалуйста, не поступал ли к вам Самойлов Вадим Рудольфович? - Сейчас посмотрю, - в трубке слышится звук клавиатуры. - Вот, нашла. Поступил вчера. Представляете, вены себе порезал, прям вдоль. Побыстрее, видимо, хотел... - небрежным голосом рассуждает девушка, как будто сообщает человеку не о смерти родственника, а новую сплетню.       Внутри все упало, обрушилось. Как? Он не мог умереть! Не мог!       Ноги становятся ватными. Хорошо, что ты сидишь на стуле, иначе бы точно упал. Руки трясутся ещё больше, хотя казалось, что это в принципе невозможно. Всё... Его больше нет.       Мозг не хочет принимать эту информацию. Ты написал столько песен о смерти, что казалось, ты с ней на «ты». Но это был лишь способ убежать от страха. Ведь как, если ты смеёшься над проблемой, то она уже перестаёт быть проблемой.       Твоя первая депрессия, в семь лет, была когда ты осознал, что все люди смертны. И ты умрёшь, и мама, и Вадик... Всех закроют в гробу, засыплют землёй и поставят крест. Такова жизнь, точнее, смерть.       За самоубийства в «Агате» отвечал ты. Пел про них, сам пытался пару раз... Но неудачно - рядом всегда оказывался брат: то вовремя снимал петлю с шеи, то искусственное дыхание делал, когда ты перенюхал героина. А сейчас, когда Вадим сам решил резать вены, ты не отговорил, не отобрал лезвие, а только подтолкнул. Это ты виноват в том, что сейчас его холодное тело лежит на таком же холодном столе морга с этикеткой на ноге. Это только твоя вина.       А может зря ты тогда ему отказал? Может нужно было попробовать ещё раз? Может не прошла всё же любовь, а? - Ой, подождите, - опять послышался голос в трубке. - Как, говорите, его зовут? Иван Николаевич же, да? - Вадим Рудольфович, - слова с трудом ложатся в предложение. - Его зовут Вадим Рудольфович Самойлов. - Ой, простите, ошибочка вышла, - извиняется женщина. - Ошибочка?! Да я за эту минуту постарел лет на десять! До свидания! Тьфу! Прощайте! - кричишь ты и отключаешься. - Понаберут по объявлениям!       Тело до сих пор трясёт, и мозг тоже ещё не отошёл от потрясения. Но всё же этот звонок дал тебе три вещи: поседевшие волосы, возможность облегчённо выдохнуть (скорее всего Вадик ещё живой), и ответ на главный вопрос. Да. Ты до сих пор его любишь, и никаких сомнений быть не может.       Осталось только понять, где он сейчас квартируется. У Чистовых? Не, они бы его вряд ли приютили. У Тани? Ага, ещё чего. Теперь точно осталось только одно место, и его лучше проверять сразу, без предупреждения. * * *       Вадим не умер и даже не пропал. С момента его «исчезновения», уже практически три недели, он живёт у младшего Глеба.       Это, наверное, единственный человек в городе, кроме мамы, конечно, готовый приютить у себя Самойлова-старшего. Он даже ничего не спросил и молча впустил Вадима, за что тот ему очень благодарен.       Отношения у них всегда были хорошие, а в последнее время Вадим часто помогал племяннику: гитару подарил, нашёл проверенного риелтора, когда Глеб собрался покупать квартиру.       Брал он её с нацелом на будущее, то есть двухкомнатную, чтобы из одной потом сделать детскую. В ней-то и поселился Вадим.       Старший Самойлов из своего убежища практически не вылезал, лишь изредка на кухню и в туалет. Глеб раз в пару дней проверял, не умер ли тот, а так практически не мешал. Твой отказ хорошо подкосил Вадима. Надо же, практически через пять лет вы поменялись местами. Теперь отвернулись от него. И никакая это не кара небесная, это жизнь.       Только сейчас старший Самойлов понял, что лишний практически везде. Жена, уже даже не любимая, нашла себе молодого любовника; стихи пишутся потом и кровью, если вообще пишутся; фанаты сбежали к Глебу – тот хотя бы что-то выпускает… Никому он, Вадим, не нужен.       Люди легко влюбляются, кто-то навсегда, кто-то - нет, и так же легко разлюбляют. Просто однажды просыпаются и не понимают, как человек, лежащий на другой стороне кровати, попал в вашу жизнь и почему до сих пор занимает в ней какое-то место. Вечером ещё были чувства, а утром - бац! - испарились, не оставив и следа, ни одной зацепочки. Ничего. Так зачем же гнаться по следам того, что уже давно окончено? Нужно отпустить прошлое, как Жар-Птицу, чтобы стало легче. А действительно ли станет? Может лучше жить, грея в душе воспоминания о былом счастье, или просто запихнуть их подальше, в сердце, закрыть на замок и изредка заглядывать туда одним лишь глазком? - Меня на работу вызвали, - послышался голос из кухни, - вернусь поздно. Не ску… - младший Самойлов осекся – Вадик всё равно не заметит его отсутствия. Он действительно не заметил.       Племянник ушёл, это Вадим понял по хлопку двери. Проходит полчаса, а может и два – он потерялся во времени, и раздаёт звонок. Вернулся что ли? - А что ты ключом не открыл? – старший Самойлов засовывает ноги в тапки и бредёт в коридор, заглядывая по пути в зеркало. Осунулся, оброс, появились хорошо заметные круги под глазами. В общем, от секс-символа осталось только имя. - Привет, - говоришь ты, протискиваясь в открытую братом дверь. - Как ты меня нашёл? - Вадь, нужно поговорить, - ты пропускаешь вопрос мимо ушей. - Ну, проходи на кухню, - безразлично говорит Старший, - поговорим.       Ты ведешь себя в квартире практически по-хозяйски: сам ставишь чайник, достаёшь конфеты и кружки. - Так о чём ты хотел поговорить? – Вадим садится за стол. – Только давай быстрее – у меня дела ещё. - Дела? – ты скептически смотришь на него. – Какие? Опять заляжешь под одеяло? Он встаёт из-за стола. - Ну не убегай, пожалуйста, - ты хватаешь брата за плечо, поднимая на него умоляющий взгляд, - я же пошутил. - Да за чайником я, за чайником, - говорит он. Ноль эмоций. – Вскипел.       Кипяток наполняет холодные стаканы, и пар неспеша поднимается вверх. Ты протягиваешь руку за кружкой, но быстро отдергиваешь её обратно - горячо. - Вадь, знаешь, я думал, ты умер, - Вадим подавился чаем. - Позвонил в морг, а мне говорят: «Есть у нас Самойлов, приезжайте». И тогда я понял: «Всё. Это действительно конец». Как я буду жить без тебя? Да я же не смогу так. Захочется тебе написать, а писать-то и некому. Как будто часть меня просто взяла и исчезла. Да и зачем мне жить, зная, что больше никто никогда не подойдёт сзади, не обнимет и не шепнёт на ухо: «Не волнуйся, Глебка, всё будет хорошо. Ты же веришь мне?»; никто не потащит моё пьяное тело домой со словами «Горе ж ты моё, луковое», - ты улыбаешься лишь уголками рта. Старший кладёт ладони поверх твоих, поглаживая одними пальцами. – Вадь, прости, что тогда оттолкнул тебя. Я думал, что больше ничего к тебе не чувствую, но, как оказалось, это не так, – всхлипывая, шепчешь ты и смотришь прямо в глаза. - Я не могу без тебя. Мне нужен свет твоих глаз, твои прикосновения и поцелуи. Мне нужен ты. Я люблю тебя, Вадь. Не уходи, прошу... - Я тоже тебя люблю, - улыбается брат и утирает пальцами твои слезы, мягко проводя пальцами по щеке, - только не плачь, солнце.       Он подаётся вперёд и накрывает своими губами твои, обхватывая руками лицо. Солёные слезы смешиваются с привкусом сладких, как мед губ, одурманивая сознание. Не верится, что это опять с вами происходит, что вам опять вместе так хорошо. - Какие же мы дураки, - смеётся Старший и обнимает тебя за плечи. Как раньше. На душе наконец-то спокойно и легко. - Ты бы знал, как я скучал, - ты утыкаешься носом в его грудь и вдыхаешь, казалось, забытый аромат. Но нет, он всё тот же, с лёгкими нотками ментола и цитруса. Хочется стоять вот так, прижавшись к друг к другу, вечно. Вадик такой тёплый, свой, родной. И твой. Только твой.