Изоляция

      Ты просыпаешься около полудня, шипя и хватаясь руками за раскалывающуюся голову. Вчера ты уснул прямо здесь, на кухне, сидя на полу. Идти-то, в принципе, и некуда было: в спальне спит мать, а в гостиной - брат, от которого ты вчера и ушёл на кухню. - Что, проснулся наконец?- спрашивает Ирина Владимировна, не отвлекаясь от готовки. - Обедать будешь? - Буду, - киваешь ты, двигаясь по направлении к ванной. Контрастный душ - одно из лучших средств против похмелья. Чуть тёплая вода стекает по некогда длинным и кудрявым волосам. Ты жадно пьёшь её, пытаясь избавиться от засухи во рту. - И часто ты так?.. - Ирина Владимировна ставит перед тобой тарелку супа. - Да нет, - говоришь ты, - раз в несколько месяцев, наверное. А что? - Ну, просто... - мнется женщина. - Ты уже не молодой, и бесследно такой отдых не проходит. - Да, мам, я понимаю. Не волнуйся, - ты пытаешься успокоить женщину. Попытка запихнуть в себя ещё хотя бы несколько ложек супа не заканчивается успехом - есть совсем не хочется, да и живот что-то побаливает. - Поаккуратнее, пожалуйста.       Ты бубнишь что-то неразборчивое себе под нос, видимо, соглашаясь с матерью. - А где, кстати, Вадик? Его что-то не слышно, - ты вспоминаешь непосредственную причину своих вчерашних сорокоградусных посиделок. - Так у него сегодня концерт, вот он и ушёл пораньше, готовиться. - Понятно, - ты встаёшь из-за стола. - Спасибо, было очень вкусно. - А что ж ты тогда не доел? - спрашивает Ирина Владимировна, убирая тарелку со стола. - Что-то аппетита нет, - ты не упоминаешь о недомогании - незачем мать по пустякам волновать.       А самочувствие тем временем оставляет желать лучшего: тошнота, тянущий живот, да ещё и голова так и норовит расколоться на тысячи маленьких кусочков.       Это раньше ты мог совершить целый алко-трип и на следующий же день отыграть концерт и дать несколько интервью, а сейчас сил хватает только на то, чтобы лежать на кровати со стаканом в руках и смотреть, как растворяется в нём аспирин.       Иногда, конечно, в голову лезут четверостишья или целые стихи, и ты их даже записываешь, но последующую цензуру в виде трезвого тебя они всё равно не проходят и летят в мусорку.       Музыка для тебя всегда была способом абстрагироваться от реального мира: сначала от строгой матери и непонимающих учителей, а потом от осознания того, что страна разваливается прямо на глазах.       Ты берешь в руки гитару, пытаешься что-то сыграть, но острая боль в животе никак не даёт сосредоточиться на музыке.       Кольнуло. Сильнее. Ещё сильнее. Ты шипишь и буквально сворачиваешься пополам. Терпеть становится совсем невыносимо. - Мам! - сдавленно кричишь ты. – Вызывай скорую! - Что? Что случилось? – Ирина Владимировна прибегает так быстро, насколько это возможно в её возрасте. - Быстрее! Пожалуйста! – умоляешь ты. - Да, да, сейчас вызову!       Ты ложишься на спину, чтобы меньше ощущать боль и дождаться приезда врачей живым. В глазах темнеет.       Тебя и раньше так прихватывало, что с твоим образом жизни было совсем не удивительно. Но вот в этот раз скрутило особенно сильно. - Доктор, что с ним? - спрашивает мать, присаживаясь на всякий случай на стул. - Скорее всего, это приступ панкреатита. Он ведь пьёт, курит, да? - спрашивает мужчина в белом халате, закрывая свой чемоданчик.       Ирина Владимировна кивает. - Ну, вот, ничего удивительного, - говорит врач и поворачивается к напарникам. - Ребят, увозим его! - Что? Как это? - ошарашенная Ирина Владимировна подлетает к мужчине. - Можно я с вами поеду? Я мать его! - Нет, извините, нельзя. Правда, простите, но не нужно вам сейчас по больницам ходить, вирус всё-таки... - видно, что ему и в правду жаль.       Тебя ведут, держа под локти, как преступника, чтобы ты не свалился на землю. Тело шатает, бросает из жара в холод, как это обычно бывает, а в глазах рябит.       Машина подскакивает на каждой кочке и проваливается во все ямы, от чего ты периодически материться и проклинаешь всех и вся.       Дальше идут анализы и обследования. После всех перемещений по кабинета можно наконец-то лечь на кушетку в палате и поспать. Обезболивающее предоставило тебе такую возможность.       Но ты не спиши, в мыслях опять Вадим, чтоб его! Любишь ли ты его до сих пор? Вряд ли. Но тогда что это было, вчера?       Когда от тебя отворачивается самый дорогой человек, ты окончательно перестаёшь доверять людям, закрываешь я в себе и находишься на постоянной защите своего спокойствия. Конечно, это невозможно забыть: это будет тяжело вспоминать и через 10, и через 15 лет. Вместе с доверием к Вадиму закончилась и любовь к нему.       Пока ты отдыхаешь на казенных больничных простыня, мать не может найти себе места. Она выпила уже полпузырька корвалола и раз тридцать набрала номер старшего сын, у которого вот-вот должен начаться концерт. На тридцать первый раз он всё-таки ответил: - Мам, случилось что? Говори, пожалуйста, быстро - у меня через три минуты начало. - Вадь! Глеба в больницу забрали! Меня с ним не пустили! - тараторит женщина. - - В смысле? Как в больницу? - такой новости он уж точно не ожидал. – В какую? - Сказали, панкреатит. - всхлипывая, говорит женщина. - В четырнадцатую. - Так, ладно, - говорит Вадим, - ты только не волнуйся. После концерта сразу же к нему поеду. - Ты только поторопись. - Это всего лишь панкреатит, всё с ним будет хорошо, - Самойлов успокаивает мать, хотя и сам не особо верит своим словам. Твой организм раньше выдерживал и передозы, и запои, тянущиеся по несколько лет, но ключевое слово – раньше. Сейчас тебе не 25 лет, когда можно было наплевать на здоровье, а 50, когда в аптеке уже не осталось лекарств с незнакомыми названиями. Когда каждая простуда может стать последней. - Ну, всё, я побежал. - Удачи.       Вадим старается весь концерт не показывать эмоций и быть таким же бодрым и весёлым, как всегда. Но слова уже такой приевшейся и, казалось, лишённой души песни «Как на войне» встают комом в горле, потому что внезапно становится понятно: это песня про вас. Вы всегда ссорились, как в последний раз, и так же эмоционально мирились. А потом… А потом всё осталось практически так же: крики, взаимные обвинения, правда уже через журналистов, обмен проклятиям – правда, с одним «но»: примирения так и не произошло, вы так и остались в состоянии вечной войны с редким прекращение боевых действий.       А сегодня судьба предоставила вам шанс, хоть и печальный, для заключения мира или хотя бы перемирия.       Кажется, речь в конце «Сердцебиения», ставшая уже привычкой, нежели порывом поэтической души, звучит сегодня ещё пронзительнее, чем обычно. Сегодня она вновь обрела адресата. ...самое дорогое, что есть у человека, - жизнь... ......прожить её нужно так, чтобы не было стыдно за бесцельно прожитые годы... ...её смысл прост: он в возможности её жить, чувствовать, страдать... но любить...       Кошки скребут на душе, не давая спокойно выполнять свою работу, петь, и Вадим всё-таки не выдерживает – сбегает с середины концерта, отмахиваясь от налетевших людей и мысленно извиняясь перед музыкантами.       Дорога до больницы длится целую вечность, по крайней мере, так ему кажется. За это время можно и в бога поверить, и как следует позаниматься самобичеванием, чем, в общем-то, Самойлов-старший и занялся.       Нужно было вам поговорить раньше, сейчас уже может быть поздно. Вот лежишь ты там в больнице, истекаешь кровью, корчишься от боли, а может тебя и нет уже. «Нет! Нет! - он пытается отогнать дурные мысли. - Глеб не может умереть вот так! Не может! А не может ли?..»       Вот в такие моменты ты и осознаешь, как скоротечна жизнь. Человек смертен, но это было бы еще полбеды, плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чем фокус. И только стоя лицом к лицу со смертью ты понимаешь, как много не сказал человеку, как много не сделал и ещё много таких «не».       Кому нужна была эта пятилетняя война? Тебе? Брату? Вряд ли. Она всего лишь плод гордости и обиды и ничего больше.       А Вадик... Счастлив ли он сейчас, думая о том, что не смог защитить, уберечь тебя да ещё и сделал только хуже? Навряд ли.       Старший Самойлов, запыхавшись, забегает в отделение и ищет глазами кого-нибудь, кто мог бы ему помочь. Пропускать медсестры его отказались, ссылаясь на не приемные часы. Но деньги, вложенные Вадимом им в руки, быстро исправили ситуацию. Думать о моральной стороне этого действия некогда - нужно спешить. «Ну, с Богом!» - думает Вадим, толкая дверь. - Привет, - в ответ тишина. - Добрый день, Глебка! - говорит Вадим чуть громче и легонько толкает в тебя бок.       Опять тишина. Ты даже не пошевелился. - Нет! Нет! - уже кричит он. - Врача! Позовите кто-нибудь врача! - Боже, что ж ты так орёшь-то? - раздражённо бормочешь ты, прищуриваясь и прикрывая рукой отвыкшие от яркого света глаза. - Помер что ли кто? - Глебушка! Живой! - старший Самойлов опускается на колени около кушетки и кладёт голову на твой живот. - Ай! - шипишь ты. - Прости, прости, - тараторит Вадим. - Как ты себя чувствуешь? - Уже лучше, - ты недоверчиво смотришь на брата. - А ты, собственно, чего пришёл-то?       Всё слова забылись очень не вовремя. Просто - раз! - и вылетели из головы. - Я... - мнется он. Ладно, будь, что будет. - Я, в общем-то, хотел поговорить. Ты только не перебивай. - Ну выкладывай, раз пришёл. - Я идиот, - ты вскидываешь бровь, но молчишь, ждёшь, что же он скажет дальше. - Я всё время забываю, что ты уже давно не маленький и можешь сам себя защитить. Вот и тогда... Ну, ты понял... Я хотел огородить тебя от всего говна, которое мы бы точно получили, если бы кто-то узнал о... Наших небратских отношениях. Да нас бы на ссаные тряпочки порвали. Вот я и... Я, когда говорил тогда, хотел тебя обнять, сказать что это - обычная несмешная шутка, и всё было бы хорошо. Но я пожертвовал нашим счастьем, ради своего мнимого спокойствия. Я всегда любил тебя, безмерно, до дрожи в коленках. Никогда бы не поверил, что можно любить так сильно, - он нервно облизывает губы. - Прости меня, пожалуйста, если сможешь.       Ты слушал его, ни разу не перебив, но сейчас у тебя встал вполне естественный вопрос: - То есть, как я понял, ты хочешь, чтобы всё было как прежде? Хочешь, чтобы мы были вместе? - Да, - кивает Вадим. - Ясно. Можно мне пару минут подумать над ответом, хорошо? - Конечно, - говорит он, направляясь к выходу. - Я пойду пока с врачами поговорю.       Вот. Ты остался в палате совсем один. В голове роится миллион мыслей. С одной стороны - ты так хотел этого... Тогда. Ты хотел этого в 15-м году, но в 20-м тебе это совершенно не нужно. Зачем? Чтобы просто спать, без чувств, без души? Любовь есть где-то там, далеко, а сейчас остался только горький осадок, глубокая рана на сердце, воспоминания, которые можно достать из серванта на праздник, как чайный сервиз, и больше ничего, совсем ничего.       Проходит пятнадцать минут, и старший Самойлов возвращается. - Ну, что подумал? - воодушевленно спрашивает он. - Ты согласен? - Нет, - без церемоний выдаешь ты. - Но... Но почему? - Вадим ничего не понимает. - Ты для себя уже всё решил ещё до того, как пришёл сюда, верно? Можешь не отвечать. И так было всегда: и в 2000-м, и в 10-м, и в 15-м. Я практически всегда делал так, как хочешь этого ты, шёл на поводу у твоих желаний, - твой голос дрожит. - Почему? Да потому что любил тебя! До беспамятства, до безумия... – уже практически кричишь ты. - А сейчас? - перебивает старший. - А сейчас... Увы. Вадь, ну я ж не железный. Мне тысячу раз гадили в душу, но ты сделал это талантливее всех. Просто взял и за пять минут разрушил всё! Абсолютно всё! Обесценил всё хорошее, что между нами было! И даже если бы я тебя до сих пор любил, всё равно не согласился - страх наступить на те же грабли сильнее. Понимаешь?       Вадим кивает. - Значит, - говорит он, сминая в руках какую-то бумажку, - Прости меня, пожалуйста. За всё. И прощай...