Бамбук и слива

Tell me, tell me So tell me which way to go Tomorrow, Today JJ-Project

Как можно тише Джексон вытаскивает свой чемодан из спальни и клянет себя за то, что не сделал этого еще с вечера. Неподъемный чемодан предательски бумкается о коленки и грохочет о косяк, Джексон втягивает голову в плечи и прислушивается к тяжелому дыханию отсыпающегося после последнего экзамена Джебома. Сопение за спиной не меняет ритма, но кровать скрипит, потому что Джебом переворачивается на бок. Одеяло с него сползает на пол, он зябко ёжится во сне и подтягивает коленки к груди, почти утыкаясь в них не дышащим носом. Джексон мнется на пороге, потом оттаскивает чемодан к сложенным у входной двери сумкам и возвращается. Плотнее закрывает шторы, чтобы утреннее солнце не било Джебому в глаза, потом подходит к его кровати и аккуратно возвращает одеяло на место. Джебом нахмуривается во сне и надсадно шмыгает, но всё равно не просыпается. Уезжать не попрощавшись кажется неправильным, особенно в свете последних событий. Они так и не поговорили, Джебом просто не вернулся в тот день, эгоистично оставив Джексона разгребать мешанину чувств в одиночку. Присев на корточки, он долго разглядывает как никогда спокойное лицо Джебома и, наверное, завидует этому его смирению. Джексон убирает осторожно волосы с его лица, придвигается почти вплотную, но в последний момент передумывает, проводит пальцами ему по холодным губам, поднимается на ноги и уходит, плотно закрыв дверь спальни. *** Погода в Шанхае на Новый год бьет все рекорды омерзительности. Ледяной ветер и дождь, чередующийся с мокрым снегом, загоняют всех под крышу бабушкиного дома, насквозь пропахшего печеньем и мандаринами. Почти все праздники Джексон проводит под пледом и надзором соскучившихся родителей, и семейные посиделки с привычным сценарием хоть немного дают отвлечься от шума тяжело ворочающихся разных мыслей в голове. Джексону, чья жизнь всегда была расписана по минутам, сложно теперь взять самому за неё ответственность, он вдруг с кристальной ясностью понимает, что не знает, чего на самом деле хочет, потому что привык слушать кого угодно, но никак не себя. И больше всего на свете хочет, чтобы кто-то снова решил всё за него, или чтобы всё решилось само собой с течением времени. В один из дней каникул во дворе зацветает одна из веток сливы, той самой, радующей их своим пышным цветением каждый год сколько Джексон себя помнит. По-прежнему корявая и ветвистая она очень нехотя просыпается от долгого сна, как и все года до этого, чтобы подарить им всем надежду о скорой весне и потеплении. Джексон нетерпеливо ждет, когда засыпанное мокрым снегом дерево покроется крупными темно-розовыми цветами всё целиком, но слива не выдерживает затяжного снегопада и с глухим треском ломается ещё до того, как распускаются все скованные льдом бутоны. Бабушка, под чьим руководством он с сожалением убирает из сада обломанные, царапающие руки ветки, сетует, что промедлила и пустила всё на самотек, когда нужно было помочь дереву пережить выдавшейся суровой зиму, а теперь момент упущен, и сильно покалеченная слива скорее всего больше никогда не сможет зацвести. Джексон нянчит в руках ещё живые тонкие веточки с бархатными бусинами свернутых цветков и ощущает ком в горле. Ему обидно за забытую всеми всегда молчаливую сливу, и вместе с бабушкой скрупулезно обрабатывает свежие раны дерева каким-то раствором, а после расставляет по дому в вазы еще не погибшие ветки, давая им последний шанс распуститься. Каникулы кажутся бесконечными, они длятся и длятся, делая Джексона беспокойным. Ему хочется поскорее вернуться в кампус, он зачеркивает последние квадратики в настенном календаре до самолета, умирая от ожидания, и чуть не выпрыгивает из окна аэропорта к своему самолету, когда настает пора возвращаться. Комната общежития встречает его тишиной, пустотой и запахом чистящих средств. Со стены пропали плакаты с Нирваной, в углу больше не сложены аккуратной стопкой прочитанные и ненужные уже книги, вместо пушистого черного покрывала на кровати лежит местное серое. Джексон неверяще смотрит на пустые полки шкафов и, бросив свои вещи, уносится к коменданту. Джебом не сменил комнату, он просто забрал вещи и уехал. Совсем. Вернувшись, Джексон садится на кровать и прячет лицо в ладонях, нестерпимо хочется отмотать время назад и сделать всё по-другому, внутри вспыхивает злость на себя, не умеющего в этой жизни ничего решать самостоятельно, он долбит кулаком по кровати и в припадке бессильной ярости швыряет в стену подушкой. Под подушкой оказывается запрятанный небольшой скетчбук. На каждой странице — он: руки, руки, руки, прикрытые глаза, приоткрытые губы, торчащие из-под одеяла щиколотки и плечи, перебинтованная ступня и снова руки, нарисованный одной линией профиль, прорисованная до деталей шея и его полноценный портрет, нарисованный, когда он уснул на кухне над конспектами перед экзаменом. На предпоследнем листе — ветки бамбука, похожие на те, которые Джебом рисовал тушью в ночь перед просмотром, только маленькие. На каждой странице — дата. Джексон смотрит на цифры внизу чуть желтых листов и понимает, что опоздал не на пару месяцев даже, а на целую жизнь. *** — За каким чертом тебе его адрес? — Джинён, пытающийся одновременно позавтракать и дочитать страницу учебника, даже глаз на него не поднимает. Джексон расценивает это, как немое осуждение, и ёрзает. — Он кое-что оставил, хочу отвезти. Джинён всё-таки поворачивается к нему, долго смотрит и, цыкнув досадливо, говорит: — Джебом уехал не из-за тебя, и если ты хочешь извиниться за что-то, то не утруждайся. Оставь его в покое, может, он перебесится и ещё вернется. Ему не дали забрать документы, уговорили на академ. — Поговаривают, что их староста ругалась так, что он был согласен на всё, лишь бы она перестала на него кричать, — Марк присаживается с другого бока и утаскивает с джиненовой тарелки сосиску. — Не на всё, — Джинён недовольно пыхтит, — он же так и не остался. — Да не хочу я извиняться, мне правда нужно кое-что отдать ему, — Джексон с независимым видом чешет затылок, — а почему, кстати, он уехал? — Захотелось, — коротко отвечает Джинён, — он всегда делает то, что ему хочется. Молчит немного, потом тяжело вздыхает и заканчивает: — Бестолочь. — Он тебе хён, вообще-то, — хихикает Джексон и лохматит ему волосы. Джинён тоже смеётся и тычет в ответ локтем в бок. — Он мой друг, во-первых, — захлопывает книгу, — а во-вторых, Джебом в Кояне, а я тут. И могу говорить всё, что угодно. Джексон лыбится. — Давай уже адрес, друг, мне правда очень-очень нужно. *** Автобус привозит его в Коян ближе к обеду субботы, апрельское солнце греет Джексона всю дорогу сквозь окно, и он вылезает наружу весь пропотевший и вялый, но всё такой же решительный. У ворот нужного ему дома его встречает серая кошка, она глядит на него как-то подозрительно своими глазищами и терпеливо ждет, пока он нажмет на кнопку звонка. Наверное, ей тоже очень хочется внутрь. По ту сторону долго тихо, будто никого нет дома, идея приехать просто так, без предупреждения, запоздало кажется ему очень глупой. Не зная, что делать теперь, Джексон присаживается рядом с кошкой, хочет её погладить, но та шипит и больно дерёт когтями руку как раз тогда, когда ворота с протяжным скрипом открываются. Сначала Джексон смотрит на аккуратные босоножки, потом на ноги, прикрытые светлой тканью платья, а потом, поднявшись, утыкается взглядом в женскую версию Джебома. От этой похожести даже дух захватывает, и вместо вежливого приветствия Джексон так и говорит: — Обалдеть. Вы так похожи. И, смутившись, добавляет: — Здрасьте. А Джебом дома? Поднимаясь по скрипучей лестнице на мансарду, Джексон прокручивает всё то, что он собирается сказать Джебому, закрывшемуся от всего мира за простой деревянной дверью. Но, когда, так и не получив после стука ответа, осторожно нажимает на ручку, в голове становится пусто, потому что в нос бьет знакомый запах растворителя и красок, а со стен на него смотрят плакаты с Нирваной, по которым он успел соскучиться. Джебом спит, как тогда, когда Джексон с ним так и не решился попрощаться. Даже одеяло также валяется на полу, и нос его ни черта не дышит. Но волосы теперь коротко острижены и топорщатся смешным ёжиком, а еще исчез пирсинг из носа, будто Джебом в один день решил обнулить весь предыдущий год и начать всё заново. Джексон тихонько подходит ближе, опирается коленом на край кровати и несмело касается прохладной щеки, потом проводит пальцем по скуле и, наклонившись ниже, целует. Губы у Джебома сухие и обветренные, и целоваться с ним спящим странно, но Джексона всё равно захлестывает восторгом от того, что он смог это сделать. Сам. Просыпается Джебом лениво и очень медленно, он пытается отвернуться и, бурча — “Нора, отвали”, залепляет Джексону звонкую оплеуху. Джексон решает, что эту оплеуху тоже вполне заслужил, как и тот синяк под глазом, и просто чмокает недовольно скорчившегося Джебома в нос. — Привет, — говорит Джексон, когда взгляд напротив становится осмысленным, — знаешь, ты не всё закончил. Джебом смотрит на него с открытым ртом и широко распахнутыми глазами, он крепко зажмуривается на пару-тройку секунд, видимо, думая, что ему это снится, и после тычет всё еще нависающему над ним Джексону пальцем в подбородок. — Твой альбом для рисования… — Джексон тяжело сглатывает, — в нём осталась пустая страница. Джебом ничего не говорит, рассматривая его снизу. Молчание его кажется мучительно долгим и выматывающим даже больше поездки сюда на автобусе. И, когда терпение Джексона почти заканчивается, Джебом накрывает глаза сгибом локтя и, наконец-то, открыто ему улыбается. *** Следующей зимой израненная прошлогодней непогодой слива в саду всё же зацветает.