Сирена

Солнце жарило неимоверно сильно. Чонгук обливался потом, стоя босыми ногами на горячем песке. Голова кружилась от жары, он видел, как от земли поднимались размытые линии-иллюзии. Ещё немного, и он свалился бы прямо на землю, но на его радость рядом был весёлый Хосок, которому и жара была нипочëм. Хо что-то без устали рассказывал, стараясь отвлечь Чона, чтобы время быстрее шло. — А потом, представляешь, я выпал прямо из окна! — Чон рассказывал уже двадцатую по счёту историю, но Гук так и не понял, о чём эта история была. То ли об очередном любовном похождении давнего друга, то ли о невероятной битве. Он смахнул с лица пот рукавом белой рубахи и продолжил стоять, стараясь стойко перенести ещё хотя бы минут десять.

***

Он проснулся, когда небо только розовело на горизонте. Его кто-то бесцеремонно толкнул в бок и брюзжащим старым голосом сказал: «Просыпайся, Чон!». Чонгук почти незамедлительно открыл глаза: такие пробуждения его совсем не радовали. Старика звали Люк, он был низкого роста с полностью седыми волосами, у него осталось не так много зубов — только несколько передних помогали прожëвывать пищу, остальные же давным-давно сгнили. Старик Люк был самым ужасным пиратом в мире, он ненавидел Чонгука слишком сильно, слишком заметно. Если остальные тихо проходили рядом и ненависть свою держали только в головах, то старикашка совсем не скупился на оскорбления и болезненные тычки в бока. Чон, кажется, начинает ненавидеть его в ответ. Старый пират всегда его будил, несмотря на погоду, приказ капитана или обстановку вокруг. С первой зарëй он больно тыкал Чонгука в бок, приказывая вставать. К сожалению, ослушаться Гук совсем не мог, ведь он находился не в своем доме. Он был на чужом корабле, где совсем не стал своим. — Встаю, — хриплым ото сна голосом промолвил парень, его лицо было опухшим и заспанным, а голова уже начала болеть от хронического недосыпа. Когда Чонгук последний раз нормально спал и высыпался? Наверное, лет двадцать назад. Его мучила бессонница ещё в родном Ноэле, а теперь же сон вообще не шёл. После отбоя Чон призраком бродил по палубе, думая обо всём на свете, часто компанию ему составлял молчаливый Юнги. Они лишь раз стояли плечом к плечу, а после Юн всё держал дистанцию, стараясь к Чону близко не подходить. Но Гуку и так было комфортно — Юнги не требовал лишних слов. Да и зачем что-то говорить, когда не знаешь, что именно сказать? Чонгук слез с шаткого гамака. Спина и рёбра болели, а ноги, которые становились словно ватными, переставали слушаться даже после короткого пребывания на гамаке. Это путешествие становилось тяжелее с каждым днём. Чонгук размял конечности и натянул на босые ноги сапоги до колен. Спал он в одежде. На корабле не было одеял, лишь кое у кого были небольшие подушки, набитые гусиным пухом, но каждый пират берëг такую подушку, как зеницу ока. Здесь, в трюме корабля, это было самое большое сокровище. Чонгук душу бы сейчас продал за подушку и тоненькое одеяло. Потому что спать в одежде уже было невыносимо, шея болела от отсутствия под головой подушки, а на спине частенько появлялись глубокие синюшные следы от гамака. Да, Гук признавал, что был изнежен. Он отличался от всех пиратов, что его окружали, потому что эти люди привередливыми совсем не были. Они сносили и жару, и холод. Могли есть самую ужасную пищу на земле, которая часто была недоварена или пересолена. И они пили ужасный вонючий ром. Он отличался от элитного виски, который пил Чонгук в своем замке. Чон прикрыл глаза и выдохнул. Всё-таки нужно подумать ещё и о том, что жизнь в родном доме уже давно не приносила столько эмоций, сколько жизнь на чёртовом пиратском корабле. Здесь он чувствовал, что жил по-настоящему. Никакие блага не заменят это прекрасное чувство — желание жить. Чон наслаждался прекрасным морем, рыжими закатами и розоватыми восходами. Он уже всем сердцем успел полюбить вкус соли на своих губах. Чонгук дышал, жил и, наконец-то, чувствовал. Променять все это на подушки, одеяла, прислугу и хорошую еду было бы просто преступлением. Против самого себя и своей жизни. Он поднялся на палубу спустя несколько минут. Много времени ушло на то, чтобы прийти в себя. На корабле аккурат возле мачты всегда стояло несколько бочек, наполненных пресной водой. Чонгук, кажется, единственный, кто подходил к этим бочкам так часто. Пираты предпочитали не умываться и не пить пресной воды. А если и пили, то слишком уж мало. Всё-таки наибольшее предпочтение они отдавали спиртному. Чон щедро зачерпнул в деревянный ковш воды. Он умывался долго и тщательно, полоскал рот, а после сплёвывал всё за борт, памятуя о том, что сам же драил палубу днём, поэтому самому же загаживать её было бы самым ужасным занятием. Холодная вода освежала и приводила мысли в долгожданный порядок. Ему это было нужно. После умывания он всегда много пил, потому что во рту у него неизменно было сухо — слишком много соли попадало на губы, а после и в организм. Чонгук, управившись с ковшом воды, подошёл к левому борту, рассматривая красивый розово-жëлтый рассвет. Солнце только-только проснулось, и где-то ещё совсем далеко оно озарило первыми лучами море. Но здесь, над их головами, ещё незаметно сияли поздние звёзды. Было необыкновенно красиво. Чону нравилось смотреть на то, как ночь смело пытается отстоять свои права, вот только неизменно она проигрывала тëплому солнцу. Гук поëжился от ранней осенней прохлады, хотя ещё только вступил в свои права август. Ранними утрами и поздними вечерами всегда в море было холодно. Нагретая за дни вода остывала быстро, и в самом холодном море можно было замёрзнуть ночью в два счёта. На палубе не было почти никого: старик Люк был коком, поэтому наверх поднимался редко; капитан выходила лишь ближе к восьми утра, когда уже пираты были на своих местах; Юнги же к этому времени только-только ложился спать, так что наверху его можно было ждать лишь ближе к обеду. А вот мистер Джонс и Хосок просыпались одними из первых. Они вставали наравне с Чонгуком, а спустя двадцать минут уже бодро бродили по кораблю, решая только им известные дела. Сегодня утро было спокойное, поэтому мистер Джонс тихо вязал узлы, сидя на одной из бочек, а Хосок пристроился прямо на лесенке, ведущей к капитанскому мостику. Он точил свою саблю, посматривая иногда в сторону рассвета, как будто тот мог куда-то от Хосока сбежать. Хо, признаться честно, был сегодняшним утром невыносимо тихим. Чонгук не привык совсем видеть Хосока таким, поэтому он невольно забеспокоился. Почесав голову и заправив рубаху в штаны, он решился подойти наконец к бывшему другу. Шаги его были тяжёлыми и отдавались гулким эхом в тишине. Кажется, что даже его дыхание было слишком громким для ещё спящего корабля. Он устроился на пару ступенек ниже Хосока, поворачиваясь к нему вполоборота, чтобы лучше было видно его лицо. Старый друг лишь окинул Чонгука взглядом и улыбнулся краешком губ, возвращаясь к своему прежнему делу. А Чон же воспользовался моментом. Он рассматривал Хосока впервые не исподтишка, а прямо и уверенно, от чего брови стали нахмуренными. Чон Хосок был в самом расцвете сил и, что уж греха таить, выглядел моложе Чонгука, пусть и не намного. Чон замечал, что в уголках глаз у него появилась лёгкая сеточка морщин, взгляд становился более взрослым с каждым днём, а на висках только-только стали видны седые волоски. У Хосока ничего этого не наблюдалось: он выглядел на двадцать три года, был весёлым и задорным, никаких морщин у него не было, а поджарым телом можно смело было хвастаться. Хо определенно пользовался бы популярностью у дам. Но его, кажется, эта популярность совсем не интересовала. Но всё же… В чём же был секрет такой явной молодости? Или Чонгука состарило его нежелание жить? Они ведь были ровесниками, но тем не менее, выглядели совсем по-разному. Можно даже сказать, были из разных миров. — Почему ты сегодня такой тихий? — решил разрушить наконец-то тишину Чонгук, он был уверен, что Хосок даже немного вытянулся от неожиданности данного вопроса. Парень отложил в сторону саблю и внимательно посмотрел на Чонгука, в карих глазах разливалось сожаление и вина. Кажется, что эти два чувства Хосока сжирали изнутри с того самого момента, как Чон оказался на этом проклятом корабле. Может, именно поэтому Хосок старательно Чонгука избегает. Он, видимо, думает, что Гук совсем уж дурак. Как бы не так. Чон всё видит и всё понимает. Им обоим нужно время, чтобы понять, кем же всё-таки сейчас они приходятся друг другу. У Чонгука в голове — хаос. Он всё никак не понимает, почему, встретив Хосока, они не могут никак найти точку соприкосновения. Сейчас они словно чужие люди, которых когда-то давно что-то связывало. Будто бы не было их детской и чистой дружбы. И от этого становилось невыносимо грустно, а сердце покрывалось чёрной тоской. Кто они сейчас друг другу? Уж точно не друзья, но и не враги. Скорее, просто знакомые, чьи пути по чистой случайности пересеклись. Но всё же Чонгук чувствует, что искренне переживает, пусть и за бывшего, но всë-таки друга. Сердце у него точно не на месте, когда Чон видит Хосока таким грустным и тихим. Настолько грустным и тихим. — Я старался отгородить тебя от этого. Наивно думал, что в порт мы доберëмся раньше, чем ты увидишь и узнаешь хоть что-то о нас. Но я ошибался. С каждым днём ты всё глубже и глубже проникаешь в нашу жизнь, всё сильнее в твоей голове работают шестерëнки, которые замечают новые секреты и тайны. Тебе, безусловно, хочется всё это разгадать, и это мне не нравится! — чуть повысив тон, Хосок отвернулся. Он говорил с тоской в голосе. Видно, действительно не хотел, чтобы Чонгук приближался к ним. Гука по сердцу словно ножом полоснуло. Такая обида и горечь схватила, что дышать тяжело стало. Мужчина покраснел и неестественно выпрямил спину, стараясь скрыть своё раздражение, но этим он только сделал его более явным. — Если ты так не хотел, чтобы я погружался в эти секреты, то мог позволить пиратам убить меня. За жизнь я всё равно не держался! –шипяще произнес Чон, он оскалился и вскочил на ноги, чувствуя всепоглощающую ненависть и ярость, что красной пеленой застилала глаза. Он готов был наброситься на Хосока и хорошенько надавать ему тумаков, но сдерживал себя из последних сил, стараясь сохранять здравый рассудок. — И скажи-ка, пожалуйста, когда слово «нас» ты стал использовать, не имея ввиду при этом меня?! — уже чуть ли не кричал Чонгук. Ему было слишком обидно и даже противно. Противно находиться с человеком, который никак не шёл на контакт. С человеком, который глубоко в сердце Чона был ему всё ещё дорог. Хосок упрямо этого не замечал или не хотел замечать. Он лишь был зациклен на своих пиратах, которые не испытывали к нему и половины тех чувств, что испытывал Чонгук. И за что он их ценил? За умение пить и грабить честных людей? Чон развернулся на пятках и стремительно ушёл, чуть ли не переходя на бег. Он почему-то полагал, что если остановится хоть на минуту, то Хосок обязательно его догонит. Но чем его так страшила очередная встреча с другом? Кто знает… Благоразумно решив, что ему нужно остыть, Чон направился в трюм. Уж лучше было слушать храп пиратов, чем находиться рядом с Хосоком. Да что уж там говорить. Чонгук был готов даже помогать старику Люку, лишь бы не пересекаться с бывшим другом даже взглядом. Уж лучше и правда было умереть, чем терпеть пренебрежение от дорого человека, который променял когда-то лучшего и единственного друга на вонючих пиратов. Был ли дорог Хосок Чонгуку сейчас? Безусловно, ведь в противном случае, у Чона не было бы столько эмоций, столько злости, которая буквально рвалась наружу мощными толчками. Он точно озверел, когда услышал слова Хосока. Но сейчас, когда после ссоры прошло уже какое-то время, он чувствует вместе со злостью всё разрастающуюся чёрную боль, которая липким и толстым тëмным слоем покрывает все внутренности. Эта боль от неизвестности и скорби. Скорби по утерянной дружбе. Вряд ли всё будет как прежде, Хосок не подпустит Чона к себе близко — он слишком упрямый и гордый. Сколько бы Чон ни старался, как бы сильно он ни пытался прижиться на корабле — пираты Хосоку всегда будут дороже.

***

Чонгук весь день слонялся без дела. Желание что-то делать улетучилось еще утром, поэтому он флегматично бродил по кораблю, рассматривая старые царапины на темном дереве. Как же сложно успокоиться и снова влиться в привычный ритм жизни, когда у тебя такой взрывной характер. Чон, несмотря на то, что прошло уже достаточно времени все еще злился и обижался. А теперь ко всем негативным эмоциям прибавилась и красно-черная ревность. Ох, Чонгук доселе это чувство ни разу не испытывал, оно было для него абсолютно новым. Ревность оказалась той еще сукой, она черной паутиной опутывала сердце, заставляя проявить себя перед Хосоком, показать, мол: «Вот он я! Лучше в тысячу раз, чем все твои пираты». Но Чонгук проявлять так смело себя еще не спешил — опасно. Хотелось поскорее обратить то долгожданное внимание Хо на себя, которое он по праву заслуживает, но страшило лишь то, что с корабля за это его выгонят в два счета. Все-таки не стоит забывать и о том, что большинству пиратов лучше и вовсе не знать, что Чонгук и Хосок знакомы. Зная об этой связи, появляется больше рычагов давления. Не на Чонгука… Нет. На Хосока. Так или иначе, Хосок занимал высокую ступень в пиратской иерархии. Несмотря на юный возраст, его все слушали. И боялись! Лишняя слабость в лице давнего друга — Чон Чонгука была ему совершенно не нужна. Он и пожалел-то Чона лишь по старой дружбе, жалко было такого нерадивого и немощного убивать вместе с остальными, ведь когда-то все-таки их что-то связывало. И эта тонкая ниточка связи была утеряна. Так считал Чонгук. Не чувствовал он больше Хосока рядом, не было той таинственной детской связи. Сейчас, на корабле они словно начали жизнь с чистого листа — незнакомцами, что случайно попали на одно судно в бесконечном Океане.

***

Большой круг оранжевого солнца двигался к горизонту. Он плыл совсем плавно по небосводу, оставляя за собой красивые разводы по всему небу. — Вот и ещё один день подходит к концу, — так думал Чонгук, но, видимо, так думал лишь он один. На корабле началась какая-то странная суматоха, которая, спустя считанные минуты, поглотила и его самого. Все куда-то бежали, что-то тащили, кто-то снимал грязную рубаху, оголяясь по пояс. Люди мельтешили вокруг, образовывая один галдящий поток, готовый снести кого угодно на своём пути. Но из всей этой какофонии звуков Чонгук вычленил лишь один, который объяснил всё сумасбродство, что сейчас царило на корабле. — Вижу Остров прямо по курсу, капитан! –воскликнул совсем молодой громкоголосый парнишка, которому на вид было лет пятнадцать. И только переведя свой взгляд на капитанский мостик, Чон заметил Энн. К его удивлению, девушка смотрела на него, она взглядом вообще-то его больше и не одаривала (с той самой ночи, когда они впервые встретились), поэтому видеть на себе её взгляд было чем-то абсолютно необычным и выходящим за всякие рамки, определенно. Капитан совсем не устыдилась того, что была замечена. Она ведь просто смотрела, у неё было на это право. Девушка держалась крайне уверенно. Даже самоуверенно. На этот раз её волосы были заплетены в высокий хвост, неизменно белая лёгкая рубашка подвязана чёрным поясом, а на ногах всё те же штаны и сапоги до колена. И тем не менее, несмотря на привычный её вид, она все равно была какой-то другой сегодня. Грустной? Возможно. Задумчивой? Определенно. Чонгук не знал причины, по которой они должны были посетить сей остров, что с каждой минутой становился всё ближе и ближе, но причина эта невольно как-то угнетала. Чувствовался какой-то подвох, какой-то скрытый мотив. И Чон этот подвох ещё не смог разгадать. Спустя сорок минут они пересели в шлюпки, оставив корабль подальше от берега. Гребли недолго: пираты были на это натренированы. Вся команда высадилась на берег спустя полтора часа после того, как мальчишка объявил о появившемся на горизонте таинственном Острове. Чон плыл в одной шлюпке вместе с Юнги. Хосок и капитан находились в другой, но Гук сейчас этим фактом вообще не был расстроен. Лучше находиться в компании молчаливого и апатичного ко всему Юнги, чем в ненавистной сейчас лодке с бывшим другом и высокомерной особой. Находиться с Юнги было спокойнее. Этот парень не досаждал вопросами и, что удивительно, кажется даже Чонгука не ненавидел. Он просто был его молчаливым ночным собеседником или собратом по несчастью? Кто знает… Почему Юнги ночами никогда не спит? Что его мучает? Чон уверен, что никто не интересовался этим у него. Да и зачем? Пираты не любили проявлять какие-либо чувства. Они, как казалось самому Гуку, чувствовать и вовсе не умели, а уж тем более проявлять какие-то маломальские чувства к другому было нонсенсом среди морских волков. На то они и волки. Только стайный инстинкт у них и работает — остальное напрочь отключено. Они, может, и готовы перегрызть друг за друга глотки, но опять же, друг о друге не знают они ничего. На берег они высадились, когда солнце уже тонуло в море. Сколько раз оно вот так тонет? А море, кажется, довольно шипит, поглощая розовые бока Светилы.

***

Вся команда большой процессией двигалась вдоль кромки моря по песку, который, к слову, сейчас был абсолютно везде. Из-за ветра песок попадал в глаза и нос, отчего постоянно приходилось нервно тереть лицо рукой. Чонгук чихал от надоедливых песчинок, что налипли в носу. Шли, на удивление, молча. Было о чём подумать. Юнги, так похожий на молчаливую тень, шёл рядом. Почти бок о бок. Чон совсем не был против его компании, потому что сейчас… Сейчас было страшно? Он чувствовал угнетëнное состояние всех пиратов, а молчание было каким-то натянутым и словно даже гробовым. Эта тишина забиралась прям под кожу, устраивалась там поудобнее и маленькими лапками с шипами (так похожими на лапки склизкой сороконожки) теребила оголенные нервы. Его редко пугала тишина. Да что уж там, большинство своих одиноких ночей Гук провёл в мрачном молчании, но сейчас он бы душу продал хотя бы за тихие шепотки грязных пиратов. Вскоре они повернули вглубь острова, их вела Энн. Девушка не боялась вообще ничего, она смело шагала вперёд и вела за собой буйную стаю мужиков, большинство из которых были на добрый десяток старше неё, но они все шли, безропотно подчиняясь молчаливому приказу. И, Чонгук уверен, никто бы не посмел поспорить с её авторитетом. Редкие пальмы широкими листьями создавали хорошую тень, так что под ногами не было ничего видно. Совсем жиденькая растительность — вроде маленьких кустарников и пожухлой травы попадалась на глаза крайне нечасто. Но Чонгука и это радовало. Ему нравилось ощущать себя в своей тарелке — на земле. Здесь и воздух был другим. Жаркий и сухой, он забивался в пазухи надёжно, отчего дышать было слишком уж тяжело, на море воздух иной — соленый и влажный. Там дышать намного легче, но видеть землю было отраднее. Чувствовать под ногами надёжную почву без качки и шторма было чем-то удивительным и привычным. Спустя час скитаний по острову они снова вышли к морю. Только на этот раз рядом не было видно их корабля — стало ясно, что они вышли с другой стороны острова. Оказалось, что на этот остров всё же ступала нога человека, потому что Чонгук увидел старый-престарый пирс. Было видно издалека, что доски сильно прогнили и почернели от постоянной влаги. Местами дощечек и вовсе не было: лишь пустоты зияли чёрными дырами. Возле пирса была привязана лодка — о её предназначении Чонгук даже не догадывался, но она была такой же старой. Все пираты как-то живо начали сновать туда-сюда. Кто-то приносил ветки для костра, кто-то ушел вглубь острова, некоторые уже забрались на пирс. Энн стояла, повернувшись лицом к морю, вместе с мистером Джонсом, к которому Чонгук испытывал очень теплые чувства. Частенько Джонс посвящал его в дела корабля и разговаривал ни о чём, относясь к нему как к простому человеку, равному себе. Только за это Чон относился к нему с большим уважением, он напоминал ему его дедушку, который умер, когда Гуку только-только стукнуло десять. Тогда Чонгук думал, что навсегда останется один, ведь пустота внутри него не рассасывалась, но Хосок был рядом — поэтому ему и полегчало. А сейчас, мистер Джонс так сильно напоминал Гуку былые счастливые времена, старый пират был олицетворением детства. Гук очнулся от крепкого хлопка по плечу — это был Юнги, снова такой же каменный и ледяной. Его лицо не выражало никаких эмоций, только что-то сине-чëрное плескалось на дне глаз. — Готов? — хрипловато спросил парень, смотря на Чона проницательно, взгляд его был тяжёлым, прямо как грозовые тучи, которые где-то далеко клубились со стороны востока. Буре быть — это однозначно, через пару часов ливень их застанет, но сейчас б этом думать совсем не хотелось. Хотелось лишь стоять вот так — в компании хмурого Юна и смотреть на первые появившиеся звёзды. — К чему? — от долгого молчания пересохло во рту. К чему Чон должен был быть готов? Он не знал, ему мало что объясняли и мало говорили с ним, поэтому всё для него было загадкой, покрытой толстым слоем мрака. — Сейчас все узнаешь, — Юнги отошёл чуть вперёд, а Чон инстинктивно сделал шаг следом за ним. Энн Беллами повернулась, наконец, ко всем лицом, продолжая стоять на пирсе. Мистер Джонс также был рядом с ней, но другие пираты стояли на песке. Чон не понимал, для чего было это разделение, но с нетерпением хотел уже услышать ответы на все свои вопросы, которых накопилось очень уж много. — Джентльмены! — её голос звучал уверенно и громко, Энн раскинула руки в сторону, делая шаг к ним на встречу. — Мистер Джонс отслужил хорошую службу нашему кораблю, и эта служба подошла к концу! — все пираты восторженно и счастливо загалдели, а в Чонгуке проснулась надежда. Если мистер Джонс уходит, значит с корабля выбраться вполне реально. Значит, он мог забрать Хосока и уйти. Но вместе с надеждой также появилась и грусть. Светлая такая, так скучают по человеку, к которому успели привязаться. Без мистера Джонса Чону будет тяжело: он уже привык к нему, уже стал доверять. Энн пропустила Джонса вперёд, как бы позволяя попрощаться с командой. Старый пират выглядел уверенно и счастливо. Стало понятно, что он хотел уйти. Он устал быть на море, устал бороздить воды под чёрными парусами, ему нужно было отдохнуть. Возможно, Джонс осядет в каком-нибудь порту и будет жить как честный человек. Чонгук был уверен, что у него это обязательно получится, ведь, несмотря ни на что, старый пират был хорошим человеком. Он умел относиться по-доброму абсолютно ко всем, он поучал, он мог быть примером. — Я долго ходил под этими парусами, пора и честь знать. Служите верно вашему капитану, — после этих слов Джонс нашёл в толпе пиратов Чонгука. Он смотрел точно на Чона, произнося свои последние слова: — И помните, что вы держитесь на плаву, только если держитесь за кого-то, — пират улыбнулся снова по-доброму, но разглядеть его улыбку уже было сложно: на остров стала плавно опускаться ночь. Все больше звёзд загоралось на небосводе, где-то всходила полная луна. Мужчина отошёл к самому краю пирса, бросив последний взгляд на всю команду. — Прощайте, мистер Джонс, — тихо промолвила Энн Беллами, но слова её донес до Джонса ветер. Её губы были сухими и потрескавшимися, а в глазах была только чёрная печаль. Она смотрела на дорогого ей человека и почти плакала, хотелось, как маленькой, побежать в сторону Джонса и броситься ему на шею, плача навзрыд. Но она капитан, она должна держать лицо. Ведь такие чувства — это удел слабых, а слабых легко сбить с ног, легко подчинить себе. — Надеюсь, что мы встретимся на том берегу, Энн, — по-отечески улыбнулся ей мужчина, а она улыбнулась ему в ответ. Он стоял с расправленными плечами, обернувшись спиной к морю. Чон завороженно смотрел на него, смотрел на его счастливые глаза. Он думал о счастье и грусти, думал об освобождении. Его мысли прервал громкий выстрел. Чон вздрогнул, присел и вжал голову в плечи, но, подняв глаза, он увидел, что на груди Джонса расползлось красное пятно. Кровь окрашивала некогда белую рубаху, а сам пират улыбался уже окровавленными зубами. Энн в руках держала мушкет. Острая боль пронзила всё тело Чонгука, он через белëсую пелену перед глазами смотрел на то, как два крепких пирата подхватили тело Джонса и уложили в стоящую рядом с пирсом лодку. Чон чувствовал страх и боль — больше ничего, а бесконечные вопросы только прибавлялись в его голове. Он с каким-то животным ужасом, смешанным с ненавистью смотрел на Энн, которая, убрав мушкет за пояс, подошла к лодке и положила на грудь Джонса белую лилию. Лодку оттолкнули от пирса, и она поплыла туда, где небо соприкасается с морем. Чонгуку было дико и больно смотреть на убийство человека. Хорошего человека. Он, чувствуя боль в сердце, схватился пальцами за рубаху на груди. Эту тоску и боль хотелось достать из себя раскалëнными щипцами. Растерянный взгляд то и дело хватался за кого-нибудь в толпе, он возвращался к Энн, к лодке, что уже отдалялась от берега, к Хосоку. Но ни у кого на лице он не увидел грусти. Чонгук, кажется, даже стал задыхаться. Он сквозь затуманенное сознание увидел, как его кто-то отвернул от моря. Крепкая мужская рука подталкивала его к пальмам, краем глаза Чон увидел низкий белый хвост, в голове промелькнула успокаивающая мысль «Юнги». Они шли к пальмам в тишине, Чон восстанавливал сбитое дыхание, а за их спинами на небосвод всходила кроваво-красная луна, и разгорался большой жаркий костер, который сжирал надежды и мечты.