Смерть богов

      И снова текстура деревянной стены перед глазами, и так уже семнадцать лет. Первая мыслю с утра — это поскорее уехать из этой дыры. Вся эта деревня, бандиты, пропащие дети. Всё надоело.       Убрав одеяло, я села посередине кровати и, вцепившись ногтями в ноги, вспоминала события минувших дней: расстрел бандитов, убийство Кена и обер-секретаря, спаивание до смерти парня у берега пруда… И драка с той девушкой из Авангарда у фермы. И повешенное тело Гейнца… Довольная рожа юстициара Крюгера…       — Ненавижу, — еле слышно вырвалось из моих уст.       Смерть мамы в мои тринадцать лет.       — Ненавижу, — более отчётливо, но всё также шёпотом сквозь зубы.       Смерть Анхеля в армии.       — Ненавижу! — Словно гром среди ясного неба вырвался крик, будто не изо рта, а прямо из души, — Ненавижу!       Я схватилась ногтями за лицо и царапала до крови своё кожу, пока тело билось в агонии. Приступ иррационального бешенства окутал моё сознание, всё тело извивалось, как на сковороде, кулаки били стену, и из рук полилась горячая субстанция.       — НЕНАВИЖУ! — Спрыгнула с кровати и кровавыми кулаками разломала шкаф, затем перевернула стол, а стул выбросила окно, проломив стеклянное ограждение. Я высунула голову из разбитого окна, уперев руки на наполненный осколками подоконник. Кровь сочилась из рук, а из глаз на землю стекали слёзы. Это непередаваемое желание убиться самым болезненным способом охватил мой разум, но меня отвлёк громкий стук в дверь моей комнаты. Все попытки игнорирования не увенчались успехом, с каждым стуком звук усилился и давил на виски, лишь увеличивая желание покончить с собой.       * * *       Я раскрыла глаза и продолжала лежать на кровати, осмотрела комнату и всё было в порядке, лишь моё сердце колотилось так, что готово взорваться. Но стук по прежнему был, причём не прекращался. Чёрт, вдруг это из Авангарда? Вдруг они знают, что это я билась у фермы?       Я спрыгнула с кровати и подскочила к стульчику у стены, на котором висела толстовка. Где же мне её спрятать, ведь по ней они опознают меня! Я отодвинула шкаф, прижала к стене и прижала шкафом. Если они решат обыскать мою комнату, надеюсь, не решат отодвигать мой шкаф.       — Герр фон Браухич! — Послышался глухой голос и снова стук, — Кто-нибудь дома есть?!       Я выбежала из комнаты и бегом направилась к парадному входу. В голове уже проносились мысли, как там стоит та рыжая девушка, она видела моё лицо вблизи, опознает меня и всё — трудовой лагерь. Зачем я вообще бегу открывать дверь? Но этот вопрос созрел в голове слишком поздно, и моя рука отворила парадную дверь.       — Фрау фон Брау… — У дверей стоял солдат Авангарда, а за ним ещё две девушки — тоже из Авангарда. Но мужчина не договорил и зачем-то перевёл взгляд на потолок крыльца, скрестив руки, а девушки позади с глазами, словно монеты, раскрыв рты, стали глазеть на меня. — Не могли бы вы одеться?       Сначала не поняла смысла его фразы, что значит «одеться»? Я трижды хлопнула глазами, и лишь когда утренний ветерок ударился об мой голый торс, я резко пришла в себя, захлопнула дверь и убежала в комнату. Видимо, когда я вернулась вчера поздно вечером после марафонов от Окамуры до Куругана и обратно, то решила снять всю пропотевшую одежду и лечь спать.       Я открыла шкаф, и только сейчас обратила внимание, что практически вся одежда здесь — детская. Кроме как хлопковых штанов, зимнего свитера и толстовки, подаренного мне Герром Рихтером, ничего под возраст не было. Снова послышался стук в дверь. Надела какое-то синее покрывало, забыла как точно называется эта одежда, вернулась к двери и отворила её.       — Кто-то ещё дома есть? — Не успела полностью раскрыть дверь, как он выпалил свой вопрос.       — Э-э, не знаю, — не самый лучший ответ. Но я правда не знала, была ли сестра с отцом дома.       — Не знаете, есть ли кто-то ещё в вашем доме? — От удивления мужик приподнял бровь. И правда странно не знать, есть ли кто дома, — А вы, кстати, не Мики?       Последнее, что мне хотелось услышать из уст солдат, так своё имя. Холодный пот прошёлся по спине, и можно было почувствовать, как сердце снова заколотилось. Страху прибавляло то, как этот увалень смотрел на меня сверху вниз, будто был готов раздавить.       — Да, — спокойно сказала я.       — Герр Крюгер, имперский юстициар хотел вас видеть. Он у сгоревшего обер-секретариата. А мы обследуем ваш особняк, отойдите в сторону.       Он слегка отодвинул меня рукой, и все эти трое прошли внутрь особняка. До последнего надеялась, что они не станут проверять мои вещи. Когда все трое исчезли из поля зрения, я вышла из дома и направилась к обер-секретариату. С момента поджога прошло уже несколько месяцев, а его, насколько мне известно, так и не привели в порядок, и замены убитому не нашли.       Невыносимый жар испепелял любую влагу, голова закружилась от запылённой улицы. В такие моменты наступает тоска по холодной зиме, где хоть и есть свои недостатки в виде сугробов, но жар это то, что я ненавидела больше всего.       Пока я шла в Окамуру, опустив взгляд на землю, в единственном кармане одежды мне показалось что-то странное. Я достала, и это оказалась старая шляпа, которую я купила в Конфураве, когда мне было десять лет, но она не выцвела и на голове хорошо сидит. Теперь мне не грозит солнечный удар, но боюсь, что теперь мне на вид лет двенадцать.       До обер-секретариата путь занял минут пятнадцать. Рядом толпился народ, причём даже Герр Рихтер здесь был в своём кителе Шварц-Ваффен, и та говорливая работница почтового отделения, чьё имя уже забыла, тоже здесь. Я растолкнула нескольких мужиков и протиснулась вперёд.       — Пока ваш разум одурманен пойлом, в вашей голове гниют километры кровеносных сосудов, а душа всё дальше и дальше отдаляется от небесного сада, — Юлиус стоял на ящике и втирал народу что-то про спиртные напитки, — Это, конечно, если вы верующие люди, а я надеюсь, что это так. Если же нет, то стать идиотом из-за распития опьяняющих напитков — это факт. Мы не будем спрашивать каждого, пили вы или нет. Это на вашей совести… Организованная преступная группировка, которые промышляла изготовлением низкокачественного спирта схвачена и теперь можете вдохнуть свободно, жители Окамуры. Я понимаю, что почти все участники являлись несовершеннолетними, возможно, среди них были ваши дети или племянники, просто родственники. Но они преступники, и смиритесь с этой мыслю, они искупят свои грехи перед человечеством и богами, потом и кровью в трудовых лагерях.       — А за что вы убили нескольких?! Хотели показать на беззащитных запутавшихся в себе детях, кто здесь главный?! — Сквозь рыданье кричала какая-то женщина и махала кулаком в сторону Юлиуса.       Крюгер посмотрел на женщину, как на провинившееся дитя, облизнул губы и скрестил руки за спиной.       — Мои люди убили только одного, который пытался застрелить солдат Авангарда. Застрелить. Солдат. Авангарда, — Повторяя свою последнюю фразу, Крюгер поднял указательный палец, — И то это был взрослый мужчина, а не ребёнок. Тех, кто убил детей в канцелярии завхоза постигнет суровое наказание.       Тех? То есть он даже и не подозревает, что это рук дело одного человека — меня. И то, что они называют Теодора и его шайку детьми, меня просто вымораживает. Какие дети? Эти бандиты могли дать фору любым взрослым, да они выглядели уже как взрослые. Огромные лбы по шестнадцать— девятнадцать лет.       — Но помимо тех детей, — Крюгер опустил свой взгляд на землю и скрестил руки уже перед собой, — Во время несения службы героически погибла храбрая носительница знамени Авангарда и всей империи. Её имя — Инкен Кауфман. У неё остался вдовец и годовалый ребёнок. Она вступила в драку с неизвестной женщиной, но была убита ею одним ударом по голове, который оказался фатальным. Из-за темноты невозможно было разглядеть возраст и приметы. Просто женщина и всё… Если вы…       Дальше слух мой пропал. Как и сознание. Этого не может быть… Инкен. Она погибла из-за меня. Ощущение такое, что в сердце вонзили осколок льда. Этого не может быть. Почему именно хороший человек погиб от моего удара, а эти выродки нет? Почему? Почему?       В порыве такой сильной печали, которую только может испытать человек, я стала отходить назад, схватившись руками за голову. Это не может быть. Когда я вышла из толпы, то наткнулась на Вагнера с сонной физиономией.       — М-мики? Тебя не узнать в платье, — Рыжий сначала улыбнулся, но, увидев мои мокрые от слёз глаза, резко изменил мимику. Я опустила голову на его грудь и с дрожащими губами стала смачивать слезами ткань его одежды, — Что случилось?       Хотелось повернуть время вспять, забыть про всё это и начать жить заново, не жить в этой проклятой деревне, забыть всех тех, кого убила, но Инкен Кауфман. Это имя выцарапалось в моём сознании навсегда. Я никогда себе этого не прощу. Мои руки схватились мёртвой хваткой за Вагнера, лишь бы удержать тело.       — Мики! — Вагнер стал трясти меня, но я закрыла глаза и не хотела больше видеть ни его, ни кого либо.       — Вагнер, — прошептала я, — Ради чего всё это?       — Чё? Ты что такое говоришь?       Я подняла голову и с заплаканными глазами посмотрела ему в глаза и едва слышимым шёпотом произнесла:       — Это из-за меня Инкен погибла.       Я даже не заметила, что народ стал уже расходиться, и Герр Крюгер перестал говорить. По взгляду Вагнера было видно, что он шокирован моими словами, но вдруг он перевёл взгляд на что-то позади меня.       — Мики, — прозвучал голос Крюгера совсем рядом со мной. Печаль сменилась животным страхом, вдруг он услышал, что я прошептала Вагнеру? Я очень медленно повернулась к нему лицом, и тот увидев мои заплаканные глаза, нисколько не изменился в лице, — Что, тоже горюешь по погибшей Инкен? Мне тоже больно, хоть я её вообще не знаю.       Я тоже не знала её, но от этого нисколько не легче.       — Не будете против, если я с вашей подругой пройдусь по деревне один на один? — Обратился он к Вагнеру, рыжий лишь кивнул головой и отпустил меня так, будто и не знакомы с ним.       — Пойдём, пока я не уехал обратно в Райхштадт.       Крюгер повёл меня по деревне в этот знойный день. Мои влажные глаза успели высохнуть, но печаль никуда не ушла. Как и страх того, что Юлиус, если и не уверен, что это я убила всех их, но подозревает точно. Он лишь пытается вытрепать мне нервы, чтобы я сама раскололась. Но вдруг у него и в уме нет ничего такого, и лишь хочет излить мне душу. Такими вопросами я сама себе треплю нервы почём зря.       А шли мы уже так молча минут десять. Неловкое молчание уже давило на вески.       — Тебя так сильно шокировала смерть Инкен Кауфман, или ты плакала по другой причине? — Вдруг нарушил он молчание.       — Мне всегда жалко, когда убивают хороших людей, из-за этого мне очень трудно читать историческую литературу и узнавать, как много таких же, как Инкен Кауфман, погибло в войнах, — На самом деле бред сивой кобылы, и историческая литература есть мой любимый жанр, я лишь пудрю ему мозги.       — Таких как ты, Мики, сейчас уже нет. Всем всё равно на остальных людей, каждый сам за себя, — Говорил Крюгер, скрестив руки за спиной. Его походка и манера речи выдавали в нём человека, который уверен в завтрашнем дне, — Но тебе вдруг стало жаль незнакомого человека, это похвально.       — А вам?       На секунду я подумала, что вопрос совершенно не к месту, и сейчас он сразу же скажет, что да, ему жалко Инкен. Но он молчал. Почему он не отвечает на этот вопрос?       — Видишь ли, для тебя она — человек, для её мужа она — человек, для её ребёнка, для её друзей, для её сослуживцев она — человек. Для меня же она просто инструмент наведения порядка, а для её командиров в Авангарде она всего лишь боевая единица на листе бумаги, которую легко заменить хоть десятью Инкенами, благо нас расплодилось уже пятьдесят миллионов и проблем с численностью нет.       Я просто не могу поверить в его слова, неужели так развращает титул чиновника, что для тебя простой народ становится мусором под ногами? Но злится сил просто не было, и лишь скалила зубы и удерживала порывы сознания избить до смерти эту выскочку.       —Как вы можете так говорить, вы же поклялись защищать имперский народ…       — Я поклялся защищать имперские институты, обеспечивать безопасность их исполнения, а при возникновения для них угроз — устраняю причину под корень. В рамках закона, разумеется.       — Ну и зачем мне всё это слышать от вас? — Я еле сдерживалась, чтобы не кричать на него.       Крюгер остановился и всматривался куда-то вдаль. Его взгляд мог сказать многое, но все его речи противоречили внешности миролюбивого учителя из моего детства.       — Наша империя трещит по швам, все эти годы голода, нищеты, бесконечных забастовок в южных квартапиях, волнения в Имперском Совете*, бесхребетный император. Одна искра — и всё тут взорвётся. Будет очень много крови, — Он резко повернулся ко мне и положил руку на плечо, — Мики, мы не проиграли ни одной войны на протяжении почти двух тысячелетий только потому, что правильно относились к имеющимся ресурсам, включая людских. Если бы мы относились к каждому солдату, как к человеку, а не орудию войны, мы бы с тобой не разговаривали.       — Герр Крюгер, зачем всё это вы мне говорите?       — Грядёт война и эта война будет страшнее любой, которая происходила ранее. Даже страшнее Тотальной Войны. И война эта будет братоубийственной.       Он убрал руку с моего плеча и шёл обратно к обер-секретариату. Его длинный серый пиджак извивался по ветру, и он по прежнему держал руки в замке за спиной. Даже уличные собаки, которые постоянно ко всем подходили и принюхивались, опасались этого человека и держали дистанцию. Мне только сейчас вспомнилась, чем закончилась та книга — «Белый Авангард: тайна или вымысел», а именно цитатой Тиберия Тирпица: «Смерть человека — это трагедия. Смерть миллиона — военная статистика».