Плачь, принцесса

      Самолёт рейса «Киев-Кишинев» приземляется почти без встряски, за что Тина мысленно благодарит пилотов, так как чувствует себя и так максимально плохо. Кароль пытается хоть немного успокоиться, но в горле все равно стоит ком, а руки дрожат. Она не понимает, как отреагирует Дан на ее появление. «Надеюсь, хоть не выгонит», — проносится в голове, и девушка нервно вздыхает.       Такси доезжает слишком быстро, а она все так и не может придумать даже первое предложение их разговора: мысли путаются, как в замедленной съёмке скачут из стороны в сторону, а отдельные слова парят в подсознании, выходя на поверхность нечленораздельными согласными. Несколько минут Кароль сидит в растерянности в салоне машины, пока водитель не спрашивает, собирается ли она выходить. Думает малодушно попросить его отвезти обратно в аэропорт, но все же покидает авто.       Тина окидывает взглядом дом, где живёт семья Дана, и надеется, что все же сможет застать его. Сердце колотится, как ненормальное, будто ей вкололи дозу адреналина, рассчитанную на великана. Несколько неуверенных шагов вперёд — и вот она замирает перед входной дверью. Трель от звонка оглушает и заставляет отдернуть руку, но все уже сделано, так что она слышит приближающиеся звуки, и уже понимает, кто откроет ей дверь. Мерные шаги оседают тяжёлым предчувствием и страхом, нарастающими с каждой секундой. Его она не спутает ни с кем.       — Привет, — выходит очень неуверенно и слабо.       Дан в растерянности кивает и даже пропускает ее вперёд, чуть задев плечом. «Интересно, как быстро он осознает ситуацию?» — глупая мысль в голове.       Три. Два. Один.       — Что ты тут делаешь, Тин?       Быстро. Слишком быстро, а ведь Кароль все ещё не успела собраться с духом, ещё хотя бы полминуты.       — Дан, я приехала к тебе. Я знаю, что мы расстались некрасиво, и что ты сказал мне не звонить тебе, если я пожалею о том, что прогнала. Но я всё равно тут. Прости. Я просто не могу, слышишь. Мне так плохо без тебя, — Тина выпаливает эти слова так быстро, что даже не уверена, разобрал ли он хоть что-то. Смотрит в пол, боится поднять на него глаза и увидеть в них отвращение и разочарование. Балан молчит, разглядывая ее фигурку и осмысляя сказанное, а потом отвечает:       — Давай не в коридоре, поговорим в моей комнате.

***

POV Дана       Ее приход становится для меня неожиданностью, так что первые несколько минут уходят на осознание произошедшего. Тина что-то лепечет, ломая руки и явно нервничая, но я разбираю только «прости», «не могу» и «плохо». Но мне достаточно и этого набора звуков, чтобы понять, почему она приехала. Первой мыслью становится обидчивое «надо ее выгнать», но я слишком слаб для этого, слишком зависим от нее, чтобы упустить шанс даже просто провести лишние пару минут с моей девочкой. «Не твоей», — напоминает рациональное сознание, но я шлю его лесом и упрямо вторю, что «моей». Давлю в себе остатки обиды, крохи, оставшиеся спустя эти долгие недели, и знаю, что, что бы она сейчас не сказала, я приму ее любой.       Приглашаю ее к себе в комнату и надеюсь, что ни родители, ни Санда не придут домой в ближайшие пару часов.       — Дан, — шепчет она так отчаянно мое имя, что в какой-то момент это даже смахивает на молитву.       — Так зачем ты приехала? — стараюсь удержать лицо и не броситься к ней в первые же секунды разговора, чтобы стереть соленые капли, появляющиеся в ее глазах.       — Дан, прости меня, я была такой дурой. Ты был прав, во всем прав, — слова сопровождаются нервными всхлипами и подрагивающими плечами.       Киваю и жду: нужно, чтобы она сама признала все, что между нами есть и было, вслух. Вижу, как дрожат ее руки, и все же не выдерживаю, ловя ее запястья пальцами. Оглаживаю внутреннюю сторону — пульс бешенный. Как бы не пришлось вызывать медиков.       — Тшшш, все хорошо, — говорю тихо, глядя прямо ей в глаза.       Она сжимается под моими руками и часто моргает, пытаясь скрыть слезы. Это окончательно выбивает из коллеи, задуманные планы рушатся, и я притягиваю ее к себе в объятия, успокаивающе поглаживая по спине.       — Ну, ты чего? Все же хорошо, я не злюсь, что ты пришла.       Она молчит и просто утыкается мне в рубашку своим лицом, оставляя на ней мокрые следы. Чувствую, как ее волосы щекочут мою шею, но не смею даже сдвинуться с места, попросить об изменении позы; кажется, лишний звук, движение — и временная передышка раскрошится на мелкие детали. Минута, две, три. Я не знаю, сколько проходит времени, пока она успокаивается под моими руками и поднимает взгляд. Не выпускаю из объятий, но невербально показываю, что готов выслушать.       — Прости, мне так жаль, что я тогда сбежала из Венеции и потом порвала наши отношения. Я знаю, что, возможно, ты ненавидешь меня за это, но в тот момент я действительно не могла по-другому.       Я удерживаю контакт между нашими глазами, не позволяя ей опустить подбородок. Мне хочется, чтобы именно сейчас мы все же поставили точку в этих постоянных качелях и перестали исправлять ее на другие знаки препинания.       — Окей, я принимаю твои извинения, — говорю, а про себя молю уже ее: «Ну же, девочка, скажи уже то, что мы оба хотим услышать».       Чувствую, как от предыдущей реплики она леденеет в моих руках и хочет вырваться, но черта с два я позволю ей сейчас усложнить то, что итак запутано. Хватит. Наигрались уже в картонных героев сопливых мелодраматических сериалов.       — Что дальше, Тин? Есть в твоей речи ещё какое-либо продолжение, или ты просто приехала извиниться за ссору сроком давности почти два месяца?       — Дан, — замирает и вдыхает побольше воздуха, –я хочу, чтобы ты был рядом. Я схожу с ума от того одиночества, которое раньше было моим умиротворением. Помнишь, мы клялись в вечности? Пускай я не имею на это права, но я требую с тебя эту обещанную мне вечность.       Мне этого достаточно. Ждать канонных признаний в любви из трёх слова я не вижу смысла, ведь итак знаю эту истину: вижу в ее больных и уставших глазах, слышу в учащенном дыхании, чувствую, как она дрожит в моих руках. Но останавливаю себя. Стоп. Ещё не все вопросы решены.       — А Веня?       — Он готов был принять тебя ещё две недели назад.       — Но ты приехала только сейчас…       — Мне нужно было разобраться в себе, я так запуталась, и мне было так страшно.       — А теперь? Тебе страшно?       — Только в том, что ты сейчас пошлешь меня куда подальше с этими извинениями и признаниями. Без тебя мне страшнее.

Точка.

.

      Целую ее. Губы моей маленькой девочки все также сводят меня с ума, но они искусаны до крови и отдают горечью разлуки. И я знаю, что нам ещё предстоит избавиться от сотни проблем и недопониманий, научиться слышать друг друга и идти на компромиссы. Но самое главное, что сейчас она шепчет мне на ухо невозможное «кохаю» и прижимается всем телом так сильно, будто боится, что я исчезну. Запускаю руки под ее свитер и слышу ненавидимое «стой».       — Ну, что ещё, Тань? Ты опять передумала? Опять мы не можем быть вместе по каким-то невиданным, ужасающим причинам? — я не злюсь, но слова звучат едко, выражая всю мою усталость.       Я не понимаю, в чем опять проблема и почему она молчит, испуганно на меня поглядывая.       — Мне нужно тебе кое-что сказать, это действительно важно. Чувствую ее растерянность и робость и подталкиваю словами:       — Все хорошо, родная, мы все решим, только вместе.       Она отстраняется от меня и достает из заднего кармана джинс непонятный листок, сложенный в несколько раз, и ещё какое-то фото. Выкладывает на близ стоящий стол сначала первое, пряча от меня вторую бумажку. Рисунок. Киваю ей, изучая изображённое, и совсем не понимаю, к чему она ведёт.       Чёрное фото с едва заметной маленькой точкой разъясняет все.       В первые секунды я замираю: мысли путаются, повисают в голове, абсолютно не желая складываться хоть в какое-то подобие фразы или предложения. Даже банальное «люблю», «кохаю» и «te iubesc» застревают комом в горле от той эйфории, накрывшей сознание, будто тяжёлое пушистое одеяло. Замечаю, что ее глаза вновь начинают слезиться из-за моей реакции, но меня хватает только на то, чтобы обхватить ее лицо слегка дрожащими руками и прислониться лбом к ее лбу, заглядывая в глаза. Ни одно слово не способно передать тех эмоций, что взрываются сейчас во мне, потому что это гораздо ценнее и волшебнее той вечности, которую мы могли разделить на двоих. Рассматриваю ее, как Восьмое чудо света, и всё ещё не могу вымолвить даже чёртово «спасибо» за то, что она появилась в моей жизни. Оставляю десятки поцелуев на ее коже, стремясь выразить переполняющую меня нежность, запомнить каждую секунду этого момента. Целую ее, переходя с лица на шею, мечтаю стать ближе, утонуть в ней настолько, насколько только возможно.       — Нам можно? — единственное на, что хватает моего сознания. Голос звучит хрипло, как будто не мой, и совсем не слушается.       — Да, — отвечает на выдохе, все также смотря мне в глаза.       Руки повторяют пройденный недавно путь до груди и плеч, освобождая Тину от одежды. Вдыхаю запах ее кожи, пробую, кажется, никогда не забываемый вкус и чувствую, как воздух наполняет лёгкие. Она — мой кислород. Аккуратно укладываю ее на кровать, нависаю сверху, все также продолжая усыпать ее тело поцелуями. Жажда стать ближе лишь усиливается, осознание того, что в нашей любви теперь не только двое персонажей, становится только ярче с каждой миллисекундой. Уделяю особое внимание животу, вырисовывая языком невозможные узоры, прижимаясь ухом, вслушиваясь в первые минуты новой жизни, доступные мне для запоминания. А она только смеётся и шепчет «щекотно, Дан». Трение чужой кожи о мою сводит с ума и заставляет прижаться ещё ближе, сокращая итак миллиметровое расстояние. Медленно вхожу в нее, боясь причинить даже минимальную боль, но она только неразборчиво стонет мое имя, вжимаясь в мое тело. Ладони скользят по рёбрам, отмечая каждую косточку, а дыхание прерывается каждый раз, когда она касается меня своими губами. Бесконечность в голове и душе окончательно разверзает свои щупальца, создавая из нас единое целое.       — Моя маленькая девочка, — шепчу на выдохе, разделяя это чувство абсолюта на троих.       — Твоя, только твоя, — отвечает она.       И я понимаю, что мироздание подарило мне намного больше, чем я когда-либо мог себе представить. Ее и нашего нерожденного малыша.