Плачь, принцесса

      — Вень, все не так, как ты думаешь, — говорит Тина, утыкаясь в закрытую дверь лбом и ощущая, как древесина с металлическими вставками неприятно холодит кожу. Ее голос дрожит, когда она слышит всхлипы сына, и чувствует себя от этого настоящей сволочью.       — Мы действительно были в Венеции и общались не просто как коллеги, но после этого наши отношения закончились. Ты ведь не хочешь, чтобы кто-то третий появлялся в нашей семье, и это не случится, обещаю.       Кароль вздыхает с облегчением, когда раздается звук от поворота ключа и приоткрывается дверь. Самый сложный этап пройден. Сын не смотрит на нее, но пропускает в комнату и позволяет усадить себя лицом к лицу к матери на кровати. Она теряется в первые секунды, но все же проговаривает немного заторможенно и безысходно:       — Вень, я знаю, что фактически соврала тебе, когда сказала, что мы с Даном просто коллеги, но на данный момент это действительно правда. Мы не общались с момента окончания «Голоса».       Она умалчивает, что знает точную цифру дней и часов этого расставания и продолжает что-то бормотать в свое оправдание.       — Ты тогда улетела из Лондона с ним?       — Да, — Тина знает, что разрушает сейчас образ идеальной матери в сознании самого дорогого мужчины для нее, но понимает, что уже достаточно ему врала. Веня смотрит на мать и молчит очень долго, и Кароль кажется, будто ещё немного и она сойдёт с ума от этого совсем не детского взгляда, проникающего в самую душу, забирающегося в самые дальние уголки ее памяти.       — Ты его любишь? Ты поэтому такая грустная?       Тина замирает, шокированная таким прямым наивным вопросом ребенка, и не решается ответить. Самое простое — сказать сейчас «нет», и проблема решится, но в девушке уже больше нет сил сдерживать в себе все эмоции последних недель, поэтому она просто кивает, а потом все же шепчет едва слышимо:       — Да, я очень его люблю, но мы сейчас не вместе и вряд ли когда-нибудь снова будем.       — А папу ты любишь?       — Конечно, солнце, я всегда буду его любить, и мне всегда будет его не хватать, — голос звучит хрипло и надломанно.       — Значит ты любишь их обоих, и поэтому тебе плохо?       Тина мечтает провалиться прямо на этом же месте, потому что такие вопросы Вени окончательно высасывают из нее всю душу. И все же вновь утвердительно кивает, вслушиваясь в завывания ветра за окном.       Сын неожиданно прижимается к матери и закапывается носом в ее волосах, а потом говорит:       — Я не против, чтобы Дан стал частью нашей семьи, но только если он действительно хороший. Я не хочу, чтобы ты плакала.

***

      Обида от той ситуации забывается Веней достаточно быстро, и уже на следующее утро он счастливо играет с мамой в настольные игры. Однако Тина думает об этом всю ночь, а под утро, так и не уснув, спускается в гостиную и разглядывает злополучный рисунок. Там она и Дан в полный рост обнимаются на фоне венецианских каналов и гондол, счастливые и влюбленные. Ей даже кажется, что на миг она снова оказывается в вечерней Венеции, а его дыхание обжигает кожу шеи и подбородка, перебираясь на губы. Мост вздохов проплывает над их головами, нависая каменными выбоинами и сказаниями из легенд.       Кароль вздрагивает, когда осознает в какой позе стоят герои картины: мужчина чуть сзади, положив руки ей на живот, в котором явно растет новый человечек, а она чуть откинула голову ему на плечо и со смешинкой поглядывает на Балана. Изображение на картине не оставляет никаких сомнений относительно того, кем приходятся друг другу эти двое, но больше всего Тина вздрагивает от подписи витиеватым почерком: «Venetian lovers. Happiness to your future baby». Что-то странное. Ей хочется возмутиться на то, что нарисовал совершенно не разбирающийся в их отношениях художник, но где-то на краю сознания появляется шальная мысль, поддерживаемая всеми ее демонами в одночасье.

***

      Все чаще и чаще Тина сдается и позволяет себе возвращаться в их с Даном счастливые моменты. Перед глазами мелькают вечера на двоих, в ушах звучит его голос, и Кароль даже начинается казаться, что он становится вторым жителем ее сознания. Он едко комментирует действия Паши Орлова, пишет с ней новую песню, подсказывая гармоничный септаккорд, рассказывает сказку, когда она не может уснуть, и ругается на очередную диету. Флешбек       — Дан, куда ты меня тащишь?       — В ресторан, Кароль, в ре-сто-ран. Для справки, это такое место, где люди потребляют пищу. Надеюсь, ты ещё помнишь, что такое еда?!       — Дурбецало. Дан, я правда не могу, у меня мероприятие важное, а мне нужно влезть в то платье, которое я тебе показывала.       — Угу, — звуками соглашается с ней Балан, но упрямо продолжает: — Ты что будешь? Курицу или говядину?       –Дааан, пожалуйста, я действительно вынуждена отказаться от любого ресторана.       — Ладно, понял, будет курица и закажем на дом. Конец флешбека       Руки тянутся набрать его номер, прекратить это самобичевание, но каждый раз в последний момент она откладывает телефон и не решается. В ушах звенит его «не звони» и «я устал», и Тине кажется, что Дан заслужил уважение и выполнение своих просьб.        — Это все отговорки, Тань. Я всегда жду сообщения или звонка от тебя, даже ночью, — шепчет в голове ее галлюцинация, и однажды она даже поддается его словам и нажимает на значок с зелёной трубкой. В ответ — только «Абонент временно недоступен. Пожалуйста, позвоните позднее», и так сотни раз. «Наверное, это и к лучшему», — признает Кароль для себя, но все ещё помнит его номер наизусть. И это ее непобеждаемая болезнь. Флешбек       — А что ты делаешь, когда тебе плохо?       Тина с Даном сидят на бортике ограды на набережной и вглядываются в вечернюю гладь Днепра. Он колеблется небольшими волнами, борясь с наступлением зимы. Это один из тех дней, когда они только начали свое общение, но уже чувствовали какое-то притяжение.       Дан задумывается на пару минут над ответом, а потом говорит:       — Музыка и семья — это два моих лекарства. Улетаю в Кишинев к родителям и сестре и провожу все время на своей старой студии, ещё периода молодости. Мама шутит, что пусть я и приезжаю к ним, но по факту же больше живу в той квартирке для творчества. Мне хватает той тишины, что я получаю от близких, их молчаливого понимания и поддержки. А ещё, наверное, помогает сам Кишинев.       — А сцена?       — Это тоже, но там слишком шумно и многолюдно. Все фанаты чего-то ждут, и если ты им этого не даёшь, то становишься объектом разочарований.       Кароль кивает и кладет голову ему на плечо, пряча покрасневший от мороза нос в складках куртки мужчины. В ноздри ударяет резкий имбирный запах, от чего Тина морщится и чихает.       — Эй, малышка, может пойдем в тепло, а то ты уже ледяная, — он касается пальцами ее лица, и Тина ощущает резкий температурный контраст, от чего неожиданно кидает в жар. Или это от него. Но тогда она боялась даже подумать об этом. Конец флешбека       Она глотает очередной глоток кофе и ругает сама себя, потому что знает, что пятая чашка — это уже не просто «не норма», это уже действительно опасно, но и поделать ничего не может. Ещё несколько часов рабочего дня, а она валится с ног так, будто отработала неделю грузчиком. Конечности тяжелеют, затекают, а губы отказываются слушаться, леденяя при +25. Паша вновь смотрит с подозрением и, кажется, уже не верит ей ни в чем. Сам записывает девушку к врачу и провожает до нужного кабинета. Флешбек       Они сидят на представлении в Театре Ла Фениче в Венеции, но Кароль уже давно не понимает сюжет, так как ее глаза прикованы не к сцене, а к его лицу. Он завороженно всматривается в оркестровую яму, периодически переводя взгляд на яркие декорации Парижа. Где-то там Виолетта из оперы «Травиата» встречает наконец своего возлюбленного Альфреда и дарит ему медальон как символ своей любви, умирая у него на руках, но Тина, окутанная мелодией оркестра, касается ладонями его кожи, стараясь запомнить каждую морщинку. Он улыбается на ее движение, поддаваясь незамысловатой ласке, и им все равно на то, что строгие туристы-англичане посматривают косо на их действия, что-то говоря о бескультурье молодежи, которые не уважают искусство. А Тине хочется рассмеяться с их слов, потому что вот оно настоящее искусство — его глаза и губы, ее ускорившийся пульс. И Кароль соглашается с внутренним голосом, что, наверное, она действительно достойна зваться «падшей» намного более, чем та же куртизанка Виолетта, ведь Таня готова продать душу дьяволу за ещё пару касаний Дана к ее телу. Конец флешбека

***

      Тина смотрит на себя в зеркало, вглядывается в глаза, пытаясь найти ответ на извечный вопрос «Что же дальше делать?» и не знает. С одной стороны, понимает, что без Дана ей просто херово, а Веня теперь не имеет ничего против их отношений, и, следовательно, стоит хотя бы попробовать исправить все ошибки. С другой, на поверхность вылезают договорившиеся за ее спиной страхи и сомнения, заставляя Кароль вздрагивать и просыпаться по ночам от кошмаров. Там, в этой сонной иллюзорной дымке она одна, она вновь теряет все, что дорого и бьётся об пол, рассыпаясь на части. Больше всего боится, что однажды Дан оставит ее также, как и Женя, и тогда вторая часть ее души ляжет под могильную плиту без признаков жизни. «Точно не стоит. Или все же? А если?» — и так по кругу без передышки. И совсем отчаянное: «Жень, помоги, ты ведь всегда знал, как поступить».       Красная помада на губах неожиданно кажется противоестественной и мерзкой, и Тина стирает ее обратной стороной ладони. Быть или не быть? Именно сейчас она ненавидит Шекспира, хотя когда-то зачитывалась его пьесами. Быть или не быть? Это дурацкая интерпретация ее сомнений, обличенная сознанием именно в эти слова, вертится в мыслях уже неделю. Веня, улетевший обратно в Англию, уже не может больше отвлечь и спасти и, похоже, настало время действительно решить, что же делать дальше.       Кароль смотрит на стол, заваленный хламом, и глаз цепляет измятый за прошедшие дни листок с рисунком. В очередной раз неживые герои влюбленно смотрят друг на друга, не обращая внимания на нее, погрязщую в этой чертовой паутине, но именно сейчас Тина все же принимает решение. Ей вдруг кажется, что его руки в реальности обвивают ее талию, прижимают к горячему телу, и она даже поворачивается, чтобы проверить. Ожидаемо пусто.       «Сумасшедшая», — констатирует снова, хотя это, наверное, уже вошло в привычку.