Валентин

***

Валентин сидел за столиком за кружкой горячего чая и лениво смотрел по сторонам. Был тёплый августовский вечер – солнце только начинало клониться к закату, и маленький провинциальный городок был весь залит мягким и уже не обжигающим светом. Несмотря на ненормально жаркое лето, ежемесячная ярмарка все же состоялась. Почти весь урожай погиб – его выжгло солнце, и это обеспечило приток купцов из других районов. Местные жители были вынуждены зарабатывать ремеслом, чтобы сделать запасы на зиму, и днем Валентин долго ходил по рядам, рассматривая ловко вырезанные деревянные ложки, толстые кожаные ремни, снегоступы, гусли, балалайки и прочие нехитрые творения местных земледельцев. Они не зря с раннего утра умирали, стоя под палящим солнцем – кое-какие лавки уже сворачивались, подсчитывая прибыль, хотя самое веселье начиналось только с закатом. Валентин допил чай, но не спешил вставать. Жаркий шумный день утомил его, и теперь, сидя поодаль от гомонящей уличной толпы, он наслаждался покоем. Как только сядет солнце, он уйдет на окраину, где снял маленькую бедную комнатку, совсем не подходящую ему по статусу, но расположенную вдалеке от шумного центра города. На углу дома, где был трактир с вынесенными на улицу столиками, толстый приказчик вскрикнул и неожиданно проворно и крепко ухватил за руку чернявую девчонку в обносках, пробегавшую мимо. Этот приказчик был настолько толст, что, не будь он владельцем лавки дорогих тканей, он бы разорился, скупая шелк, чтобы обтянуть им свой живот. Он был богат и от этого скуп, и теперь он громко ругался и призывал полицейского, потрясая руками так, что худенькая девчонка болталась из стороны в сторону, то и дело теряя землю под ногами. Валентин бросил несколько монет на стол, расплатившись за чай, и направился к приказчику. Тот все еще возмущался, и в округе не было видно ни одного полицейского. Приказчик покраснел от усердия, но, как ни напрягал он своё осипшее от плохого вина и папирос горло, никто не спешил ему на помощь. - Что случилось? – строго спросил у него Валентин, оправляя полы белого летнего кафтана, скроенного на горский манер. - Ах, господин офицер, - залепетал приказчик, сразу теряя всю свою важность и напыщенность. Теперь он напоминал лисицу, выпрашивающую сыр. – Ах, господин офицер, эта чертовка хотела стащить мой кошель, дьяволово отродье. Третий раз приезжаю я на эту ярмарку, и третий раз меня пытаются обокрасть. И куда смотрит полиция! Город переполнен всяким отродьем, а они и не думают за ним присматривать! Приказчик замолчал, достал платочек и промокнул вспотевший от усердия лоб. - Ну-ну, не горячитесь, - посмеиваясь, сказал Валентин, краем глаза смотря на девчонку. Она стояла смирно, но уже несколько раз пыталась незаметно освободиться. И эти попытки, и все её движения напоминали Валентину пленных горцев, и он усмехался, глядя, как ловкость не может победить силу. – Ну-ну, не горячитесь. Вот вам серебряный, чтоб вы не горячились. Предоставьте мне эту девчонку. - Ах, спасибо, господин офицер. Премного вам благодарен. Держите её крепче, очень уж она вертлявая, дьяволово отродье. Да, да, дьяволово отродье…. Не желаете ли посмотреть ткани? Мне привезли прекрасный шелк, и шерстяные ткани сегодня дешевле…. У меня есть прекрасная белая ткань для зимнего бушлата! - Спасибо, не беспокойтесь, - весело сказал Валентин и, покрепче перехватив руку девчонки, пошел вдоль переполненной улицы и свернул в первый же тихий переулок. Там он остановился и повернулся к ней. - Ну что, выпутались? – спросил он. - Что же вы так…неаккуратно? Он усмехнулся, не в силах сдерживать веселье. Девочка стояла, глядя на него в упор огромными чёрными глазами. Он отпустил её руку, и она не убежала, просто отступила на пару шагов и встала напротив него. Теперь он мог рассмотреть её всю. Она была явной цыганкой – черноглазая и смуглая. У неё было узкое лицо и прямой тонкий нос, большие глаза обрамлялись длинными ресницами. Он ошибся, думая о ней как о девочке. Она была старше и казалась всего лишь в два раза моложе его. - Зачем ты пыталась украсть его кошелёк? – спросил Валентин, прерывая неловкую паузу. Он осознал, насколько глуп был вопрос, только когда задал его. Ответ, впрочем, был совсем не тот, что он ожидал. - Я не знала, что это кошелёк. В нашем городе приказчики обычно носят кошелёк справа на поясе, а слева у них висит сумка с обедом. Я хотела есть и поэтому взяла бы обед. Приказчику всегда приятней пообедать в трактире с приятелем, чем есть постный обед, которым его снарядила жена. Валентин усмехнулся. Девчонка была явно неглупа. - Это ты верно подметила. Как зовут тебя? - Илла. Или по-христиански Мария. - Мне больше нравится не по-христиански. - И мне. Она говорила очень чисто, быстро и четко, и акцент был едва заметен. - Ты, кажется, была голодна? Хочешь, я куплю тебе поесть, что захочешь? Цыганка пристально поглядела на него. - А взамен ты мне что-нибудь расскажешь. Например, о своей жизни. - Вы очень добрый, - тихо сказала Илла. – Я расскажу вам все, что пожелаете. - Ну так идем. Они вышли из переулка. Странная это была пара – высокий статный молодой офицер в тонком и изящном белом кафтане и маленькая черненькая девочка в обносках, некогда бывших, видимо, красным барским платьем. Валентин хотел попросить её начать рассказ, но было слишком шумно. Так, молча, они пробрались сквозь первые ряды к продавцам сладостей, выпечки и другой ярмарочной снеди. - Чего ты хочешь? – спросил Валентин, склонившись к своей спутнице, зачарованно глядевшей на один из лотков. - Это, - прошептала она, показывая на огромный, почти с её голову, румяный крендель в глазури, посыпанный орешками. Она была похожа на ребенка, увидевшего большую дорогую игрушку. Валентин купил два кренделя, себе и ей, и большую кружку яблочного компота. Крендель был до приторности сладкий, а компот кислый, и Валентин каждый раз морщился, отпивая или откусывая. Илла взяла крендель двумя руками и откусывала, жмурясь от удовольствия. Она быстро измазалась глазурью и мёдом, от жары текущими с кренделя, и теперь совсем была похожа на маленькую девочку. Как только они свернули с многолюдной главной улицы, она начала свой рассказ. - Моя мать умерла при моем рождении, - сказала она, беспечно откусывая от кренделя и вынужденно делая паузу. – Отца вскоре повесили за кражу и убийство. Не знаю, был ли он цыганом. Мне было около двух лет тогда. Из жалости меня взял на воспитание священник. Я долго жила при монастыре. Там я выучилась читать, считать и писать. В монастыре было много молодых послушников и послушниц, но я не была послушницей, и они не любили меня. Никто не любил меня. Священник хотел сделать меня послушницей, первой цыганской монахиней, но не смог. Я ни чуточку не верю в вашего бога, ни капли. - А в какого веришь? – спросил Валентин, пользуясь крендельной паузой и наблюдая, как щёки Иллы всё гуще смазываются глазурью и как блестят от мёда её пальцы. - Ни в какого. У меня нету бога. Мне и без бога хорошо, правда. - Я думал, ты веришь в какого-нибудь цыганского бога. - Я не знаю, есть ли бог у цыган. Они сторонятся меня. Все сторонятся меня, но мне хорошо так, одной и без бога. Валентин промолчал. Он не знал, что сказать. Думал ли он раньше о боге? Нет, не думал. Он инстинктивно, вслед за всеми, присоединял себя к христианам, но только сейчас понял, что не знает, что это такое – вера. Что у него никогда не было бога. Это было надругательство, грех, анафема, но у него никогда не было бога. Илла молчала и смотрела на него огромными чёрными глазами, похожими на две бездонные зияющие пропасти. Она словно знала, о чем он думает, и не прерывала его мысли. - Продолжай, – сказал Валентин, и его слово прозвучало как приказ. Он хотел извиниться, но она уже заговорила. - В монастыре была библиотека, и там было много книг, про бога и не только. Послушники читали про бога, а мне нравились другие, не про бога, а про людей. И про море. Особенно про море. Там было немного книг про море, и большинство на французском языке. Самые интересные на французском языке. - Но как же ты их прочла? Ты знаешь французский язык? - Да, меня научила соседка. Она когда-то была начальницей пансиона для благородных девиц, но потом произошла нехорошая история с её воспитанницами и офицерами из соседней части, и пансион со скандалом закрыли. Она продала его за долги и переселилась в каморку около церкви. Она очень переживала потерю пансиона и очень много пила. Она давала частные уроки и жила этим. Я любила приходить к ней, когда она не была пьяна. Она много знала и научила меня французскому. Они со священником часто пили вечером и спорили, выйдет ли из меня монашка. Я всегда пряталась и слушала их, потому что если они видели меня, то замолкали и прогоняли. Это так смешно было: она говорила, что я прирожденная женщина, а священник утверждал, что из любого человека можно исторгнуть дьяволово семя и привести его к богу. Они так громко и горячо спорили, и это было так смешно. - Смешно, - задумчиво повторил Валентин. – Расскажи, почему тебе приходится воровать еду. - Пару лет назад из монастыря пропало несколько дорогих книг про бога. Вину свалили на меня, потому что я вечно крутилась в библиотеке. Да и священник был рад избавиться от меня, он же видел, что из меня не выйдет толку. Книги так и не нашли, а меня прогнали. Я думаю, их украла та соседка, что научила меня французскому. Накануне она брала одну из них почитать, но об этом знал лишь священник, он тайно давал ей читать книги, потому что ей было нельзя ходить в монастырскую библиотеку. А она к тому времени совсем спилась и не могла найти себе уроков. Она умерла вскоре от отравления. Она очень бедна была, когда меня прогоняли. - Печальная история, - сказал Валентин. Они давно миновали центральную людную часть города и уже были почти на окраине. Илла спустилась к реке шириной в две телеги, протекавшей сквозь город, в которой обычно полоскали свое бельё горожанки, и шумно умывалась. Валентин с самого начала завернул свой крендель в носовой платок и был чист. Он стоял на берегу и смотрел, как вокруг реки теснятся бедняцкие дома и дешёвые трактиры, как хлопают дверьми грязные дешёвые гостиницы и как где-то лают бродячие собаки, тоже грязные и беспородные, как и все вокруг. Он думал о судьбе Иллы и о своей судьбе. Кто он? Единственный сын богатого дворянина, после скоропостижной смерти которого унаследовавший всё имение. Что он делает в своей жизни? Ничего. Он дослужил за отца его срок и перенял его офицерский титул. После войн и столкновений с горцами не смог жить с больной и властной матерью и уехал путешествовать. Он вновь посетил места, где шла война. Необъявленная война. Друзей у него там не было, как и в имении, если не считать гор и моря. Он любил горцев и их жизнь, хотя не мог жить так же, как они. Что его ждёт? Вечное скитание на средства от имения? Вечный побег от людей? А её? Она почти ребёнок, но уже столько пережила. Её сманит какой-нибудь заезжий гуляка, и никто не спасёт её от падения. Или от голодной смерти. Или от тюрьмы. Да мало ли что может ожидать нищую бездомную девочку? Интересно, сколько ей. Иногда она выглядит и говорит, как ребёнок, а иногда – как взрослый. Она не похожа на обычных цыган. Она даже говорит почти без акцента. - Сколько тебе, Илла? Илла поднялась с колен. Её мокрое умытое личико блестело в лучах заходящего солнца, а волосы, прежде казавшиеся мёртвой тёмной массой цвета ржавчины, вспыхнули рыжим огнем. - Мне 19, барин. Эти слова словно ударили Валентина. Он ожидал чего угодно, только не такого ответа. В 16 лет девушек начинают выдавать замуж. Три года! Он не дал бы ей и 14, да и 13 бы не дал. Но сейчас, распрямившись в лучах заката, она казалась старше, старше и прекраснее. Её маленькое, тщедушное, исхудалое тело словно напиталось закатными лучами и обрело на миг силу, утратив угловатость. - Барин? Он словно очнулся. Солнце почти совсем село, начинало быстро темнеть. Илла стояла перед ним, такая же, как обычно, но что-то было в ней, чего не было раньше. Она улыбалась – быть может, впервые в жизни или хотя бы впервые при мне, подумал Валентин, - и от этого исчезла холодность ее глаз, и все ее лицо казалось сплошной радостью. Внезапно она стала серьезной. - Можно вас кое о чем попросить, барин? - Не называй меня барином. Просто Валентин. Не знаю, смогу ли я выполнить твою просьбу, но говори. - Мне нравится называть вас барином. Она говорила, ничуть не смущаясь, и это было так непохоже на остальных девиц. - Ну барин так барин, пусть будет так. Они были уже почти у самого Валентинового дома. Она остановилась и опустила глаза. - Быть может, барин, вам нужна какая-нибудь прислуга…кухарка, или горничная, или кучер, или носильщик. Я могу делать что угодно. Наймите меня хоть кем-нибудь, я буду вам до смерти благодарна. Буду делать все, что скажете… Мне не нужно большой платы, только на еду и на платье… Я хочу красное платье, добрый барин. Я очень люблю красный цвет и море. Да, красный цвет, подумал Валентин. Даже будучи нищей, она где-то раздобыла обноски красного цвета. Да, закат, огонь в волосах, красное платье и море. - Барин? - Прости, я задумался. Уже темнеет. Может, тебя проводить куда? Она серьезно и печально посмотрела на него. - Ответьте мне. Эта девушка уже второй раз отказывается играть по его правилам. Нет, она определенно не такая, как все. - Илла… По правде говоря, мне не нужна прислуга. Илла опустила голову. Она напоминала побитого котенка в этот миг. - Это все потому, что я выгляжу, как цыганка? - Нет, вовсе не поэтому… Нет, вовсе не поэтому. Не твоя вина, Илла, что твой отец спутался с цыганкой. Не твоя вина, что ты унаследовала ее красоту и характер. И не твоя вина, что я, Валентин, так одинок, что никого не хочу иметь рядом – ни родных, ни постоянной прислуги. Зачем я вообще приехал в этот город? Потому что мне некуда ехать. Почему я не покинул его до ярмарки, хотя ненавижу толпу? Мне было любопытно. И мне было все равно. Да, все равно, куда ехать и что делать. И этого не могут изменить ни твои черные глаза с длинными ресницами, Илла, ни твое красное платье, ни твои мечты о море. Когда он вновь вернулся из своих мыслей в реальность, то не увидел рядом Иллы. Она сидела в темноте на краю мостовой, и свет от фонаря терялся в ее бездонных глазах с каким-то особенно пустым и безнадежным взглядом. - Илла…. Почему-то ему было жаль эту девочку. - Уже совсем стемнело, барин. Вам пора домой. Тихий, ровный, равнодушный голос. - Не беспокойтесь обо мне, идите. И потом: - Вы странный. Вы богаты, а поселились в таком бедном месте. Но вы идите и не беспокойтесь за меня. Мне не впервые ночевать на улице. Я уже два года ночую на улице. Валентин тяжело вздохнул. Что-то не позволяло ему бросить эту девочку на произвол судьбы. Он был одинок и любил свое одиночество. Ему нравилось находить интересных собеседников в случайных людях, которых он больше никогда не увидит. Илла тоже была интересным собеседником. Она иногда говорила такие вещи, о которых никто не осмелился бы упомянуть, и делала это совершенно естественно и спокойно, как ребенок, словно не понимая, о чем говорит. Но видеть и слышать ее каждый день… Он не представлял себе этого. Он был одинок всю жизнь – и когда жил в имении отца, всеми забытый, и когда служил в горах, и он давно привык к своему одиночеству и не тяготился им. А теперь…как он будет жить теперь? Валентин посмотрел на Иллу. Она все так же сидела на краю мостовой с пустым взглядом и ничего не выражающим лицом. - Иди на реку, вымойся хорошенько и выстирай свою одежку. Приходи утром, как управишься и выспишься. Я найму тебя, но с одним условием – воровать ты ничего не будешь. Она вскочила на ноги и шагнула к нему – так близко, что он отшатнулся. - Спасибо, вы добрый, великодушный барин, - с радостью и восхищением сказала она, глядя снизу вверх в его глаза. – Но про воровство вы зря. Я ворую, только когда не могу найти еды. Я не воровка, я просто голодна, до смерти голодна. А вы накормили и дали мне кров, добрый барин. Теперь я сделаю все, что вы пожелаете. Все-все. Но уже поздно, добрый барин, и вам пора спать. Идите, добрый барин, и не бойтесь за меня. Я приду утром. - Я буду ждать. - Спокойной ночи, добрый барин. И она развернулась и пошла обратно. Валентин смотрел ей вслед, пока она окончательно не растворилась в темноте плохо освещенной улицы.