я вернусь!

она всегда мне говорила, что я слишком много боюсь. ещё она часто говорила, что я улыбаюсь слишком искренне. слишком внимательно слушаю мнение, цитирую, "беспардонных помойных крыс", и мне совсем не нужно худеть... свет луны плавно падал сквозь шторы прямо на мою кровать. я сначала сильно-сильно жмурилась, но лучи настойчиво слепили глаза. всю ночь я не могла уснуть. меня мучали мимолётные странные сны; я ворочалась из стороны в сторону, пытаясь найти удобное положение, но все было неудобным. и сны кошмарные, заставляющие вспотеть ладошки и заморозить ноги. мне стало снова страшно. чувство паники окатило меня резко, но я схватила себя за руку, стараясь вспомнить любые слова, первые пришедшие на ум, чтобы уняться, и шептала их в темноте ночи: -постель, губы, розы, луна, вода... это была очень странная методика, меня ей научил мой психиатр. но чувство не спадало. на соседней кровати должна была спать Юля, но я не слышала ее сопения. наверное, из-за собственных страхов и шума в ушах. -Юль? в ответ тишина. наверное, она слишком сладко спит после принятого ей успокоительного, выданного врачом. мне все ещё страшно. а вдруг она не спит, а умерла? а вдруг она не со мной? вдруг она спит в другой палате?... дыхание участилось, я присела на кровати, пялясь в пустоту. я задыхалась. тут же вспотела, а сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет из меня. и я ничего, совершенно и совсем ничего не могла с этим поделать. пальцы до побеления вцепились в одеяло, а я все шептала: -Юля, Юлечка, Юлёк... а в ответ - тишь. встать ли на пол? а вдруг там ножи? а вдруг там Юлин труп? из головы все ещё не выходили мысли о том, что она могла покончить с собой, как и хотела это сделать и говорила мне об этом так светло и честно, как в детском садике читали сказки воспитатели на тихом часу. закусив губу и зажмурив глаза, я все же наступила на ледяной, казалось, пол. майская ночь только нагоняла жути. руки тряслись - да я вся тряслась, а от чего - не знала сама. чувство паники резко настигло меня, кинуло в дрожь, заставив ещё чаще дышать и биться сердце. деревянный пол подо мной противно заскрипел. где же Юля? я аккуратно подошла к ее кровати, резко схватив одеяло в надежде, что ее фигура под ним. а она проснется, возмущённо шепнет матом и спросит, почему я не сплю. но ее там не было. мне стало ещё страшнее. я снова и снова дёргала из стороны в сторону несчастное одеяло, щупала пальцами белую простыню в темноте. но моей Юлечки там так и не было. она от меня ушла? надеюсь, просто вышла в туалет.

***

дверь слишком громко хлопнула, кажется, я разбудила бы дежурного врача, но она слишком крепко спала на собственном плече, лёжа на столе в коридоре. и босыми ногами по полу - шлёп, шлёп, шлёп... холодно, страшно и колет. что-то в стопы вонзается, холодным током пробирая мне полностью, и глаза всё будто в ножах, а я и цели вовсе не видела - шла, куда глаза глядят. Вот поворот, вот палата с анорексичками, вот туалет... было совсем темно, и я уже начала благодарить луну, что она мне освещает темный коридор, по которому я иду в неизвестном направлении. в глазах начало чернеть. нет, не от темноты какой-то каморки в подвале, куда привели меня ноги, а будто те самые ножи начали вырезать мне зрачок. я села на корточки, тихонько пикнув от боли. и вот чьи-то босые ноги шлепают чуть увереннее и легче, чем мои. -Юля! - крик был уже таким, словно я ее звала на помощь. ноги зашаркали все быстрее в мою сторону. я сильно боялась - вдруг это не моя, не та черненькая девчонка, не Юля, а какая-нибудь злая медсестра. сейчас она заберёт меня в палату и спрячет там навсегда. на-все-гда... я рухнула на пол, попытавшись открыть глаза. это выглядело так, словно какой-то алкоголик не мог встать - один, брошенный... мне всегда было жалко алкоголиков. на улицах их обычно никто не поднимал, а мама, проходя мимо таких, даже осуждала их. и меня, наверное, тоже никто не поднимет. -Юля! - чуть громче хриплым голосом, чуть понадееннее шепнула я, почти крикнула даже. и шаги затихли. вдруг мне это видится? я перевела взгляд в окно. серое пятно в виде той многоэтажки было ещё темнее, чем днём, что очевидно, и лишь пару окон горели лампами, наверное, таких же одиноких людей, как алкоголики. другой причины не спать я не вижу, только одиночество. или какой-нибудь срочный реферат. -Юль! и резко хрипловатый детский шепот: -тише! я узнаю эту девчонку из тысячи. она рядом, где-то совсем рядом, но сил подняться у меня совершенно не было. -вставай же, ну! Волкова взяла меня своими хрупкими ручонками, поднимая вверх, и я, подобно лапше быстрого приготовления, вяло потянулась за ней, готовая в любой момент скатиться вниз. но Юля слишком решительно взяла меня за руку, повела куда-то вперёд в сторону библиотеки. я ничего не видела и не слышала. но шла за ней. что она делала здесь в 2 часа ночи - я не знала. но уже совсем не удивлялась, ребята, это же Юля Волкова, ведь в каждой букве ее имени буквально прописано: "бунтарь, развратница и самый непредсказуемый и упрямый в мире человек". и мне больше всего нравилась вся эта комбинация в ней, а потому мне чертовски нравилось ее имя. буду шептать его вместо колыбельной своим будущим детям... наверное, это вышел бы самый проникновенный рассказ в мире, такая детская и наивная сказка на ночь, если бы я говорила о ней. если бы я рассказывала об этом Солнце, о ее манере ходьбы, общения, о ее любви к постоянной ругани с охранником, о ее ночных и непредсказуемых похождениях по ночам, то это был бы самый чувственный и искренний рассказ. честно. -ты чего тут забыла? - Волкова посмотрела на меня обеспокоенно, еле дышащую, хлопая меня по щекам, - ты в порядке? -да, у меня все хорошо. а у тебя? -Лена, ох, Лена... Юля посадила меня за стол библиотекарши, на котором в беспорядке валялись какие-то бумажки - мятые, грязные, чистые и новые... невдалеке лежало лезвие - все в земле. очевидно, Волкова нашла его где-то на улице, на детской площадке. -я решила умереть в библиотеке. - она сказала это снова, будто это совсем очевидная норма, - взяла лезвие, пришла сюда. я посчитала, что умирать среди книг - очень романтично и драматично... ну же, заплачь. Юля, заплачь. ты не можешь говорить о таких вещах так равнодушно. тебе, должно быть, очень больно... -и мне стало очень сильно интересно, какой у тебя диагноз. и у Катюхи из 17 палаты. она меня слишком раздражает... Волкова взяла какую-то папку и посмотрела на нее слишком пристально, переводя взгляд с ненужных бумажек на меня. -Лен... -а? - в полуразмытом сознании от неясного приступа спросила я. -знаешь, я слишком тебя люблю, чтобы показывать тебе эту бумажку. она совсем ненужная. совсем. и Юля шлепнула папкой о стул. села рядом со мной, легла на меня и вновь переплела пальцы свои с моими. вдох-выдох. вдох... -зачем? - я чувствовала, что еле дышу, - зачем тебе нужно самоубийство? а Волкова молчит и слишком четко дышит. вдох-выдох. вдох... -я не стану этого делать. ты подумаешь, что я вновь употребила этой ночью, вот и несу чушь - угадаешь. но я листала твою медицинскую карту. - она указала пальцем в завалявшуюся в углу бумажную папку, где четко напечатано черным "Елена Катина. 2001 год.". -ну? -я снова поняла, как... это... что... а я робко молчу и дышу нечасто. жду, пока она найдет слова, потому что говорить она умела отлично. -я вновь убедилась, что ты - это то самое "рыжее пятно" на фоне этих серых домов. я влюблена в это пятно, Лен. ты бы очень, наверное, расстроилась, если бы меня не стало утром. и ты же зачем-то пришла ко мне сейчас? -да. я испугалась... -я держала лезвие у самого своего запястья, когда резко вспомнила, что ты мне обещала котлет. я же так и не съела ни одной котлетки за всю свою жизнь... сердце колотилось в приступе бешено. кажется, я слишком хорошая актриса, раз она все ещё не заметила моей дрожи и бледного от нехватки воздуха лица. Юля схватила меня за ладонь, обняв слишком крепко. -у нас же все будет хорошо, верно? я раскрыла губы, чтобы шепнуть ей утвердительный ответ, в который верила сама больше всех, но не могла я этого сделать физически. бледные губы беззвучно открывались, а Юля беспокоилась все больше. это было тем самым проявлением любви, ведь Юля, Юля Волкова, которая никогда в жизни не вызвала бы врача на помощь, как бы ни было ей плохо, сейчас встала и ринулась с криками к дежурному. и это было высшими чувствами. вы будете смеяться, говорить, что цветы, конфеты и слова куда больше значат. тогда мне вас жаль. любить - это глагол. пока я лежала одна, я понимала, что меня не откачают никакие врачи, и что я вот-вот задохнусь. голова больно ударилась о батарею сзади, а стены все сильнее сжимались. лоб покрылся потом, а я вспоминала маму. она ждёт. а мне нужно лишь просто вдохнуть... и когда я услышала шаги своей любимой девочки, я сжала ее руку слишком сильно. слишком крепко. меня уносили, она что-то кричала, как в первый день моего прибывания в больнице, и это действительно грело мне душу. врачи говорили: "она - всё...". я перестала чувствовать свое тело, но, разжимая руку той майской ночью, я изо всех последних сил шепнула ей на прощание: -я вернусь. даже если меня не станет, я вернусь. видением во сне...