Пыльные дороги

— На самом деле все просто… — голос тек медовым отваром, струился под веками, высушивая проступающий на коже пот. — Ты подходишь к своему пределу, когда нет возможности терпеть боль! Боль ожогом терзает кожу. Где? Что? Боль мечется внутри тела, отталкиваясь от костей, скользя по жилам. Жидкое пламя, она оборачивается вокруг раскинутых рук, извиваясь — вожделея? ненавидя? — на раскрытых ладонях, вгрызаясь в каждый палец. Ревущий огонь наливался силой на земле — и Небо ярилось багровой завесой в ответ. Крестьяне падали ниц, зарываясь лицом в песок, в грязь, в мелкое крошево посыпанных гравием дорожек. Сведенные над затылками ладони. Невнятное — но благодарное — бормотание. Взгляд проходится по головам, спинам, оттопыренным задам и пяткам. По беленым заборам и домам, по зелени правильно рассаженных насаждений: кусты-заборы, стройные абрикосы и персики. Колеблющееся марево полудня облекало деревню, людей и все остальное, улыбкой сияющего Неба одаривая возносящий молитвы испарений мир. Благодарность крестьян была понятна: второй год благих знамений, оборачивающихся урожаями и приплодами, обходящие местность банды и сборщики налогов, которых сменили груженые золотом и товарами караваны. Они благоговейно слушали шелест шагов по щебенке, пытаясь распознать — чего желает благодетель? Не расстроен ли? Чем угодить?.. Покидать уютное тепло обители было неприятно, но необходимо. За пульсирующие сплетенной силой стены людям хода не было, а крестьяне должны знать и помнить, кому они обязаны. Приносить подаяние (мимолетная улыбка: подаянием были ломящиеся от снеди подносы, рассыпающиеся от тяжести корзины), достойное благочестивого отшельника. Слушать его мудрость, ловя каждое слово — куда вести скот, когда высаживать хлеб, как обрезать лозу. И возносить хвалу. Это главное: возносить хвалу, питая силы благодетеля, продляя объявленное им благословение. Полы плаща — запечатленная молния, искры и лучи — плотно спеленали тело, восстанавливая плетение защиты, легко трепещущей от мыслей и чувств распластанного множества людей. Забурлил втягиваемый грудью воздух — и мир замер. — Раз достигнутые пределы ложатся тебе на грудь, — голос вился в ушах, щекотал теплым дыханием завитки волос на висках. — Сначала витым серебром награды. Затем шелком одежд. — Сильверитом, защищающим тебя от врагов, — хищный клекот сменяет истекающий патокой шепот. — Рунным веридием, отмечающим истинное благородство, — поющие фанфары, ревущие миру и Небу, перед кем склонить головы. — Но в конце они обращаются тусклой бронзой саркофага, — голоса сливаются триединым хором. — Кипарисом домовины, — шепот перетекающего с ладони на ладонь песка. — Каменным мешком, со дна которого можно видеть лишь далекие звезды. Безгласый, пустой звук, от которого ломит виски и сипят сдавленные легкие. — Если, конечно, ты не превзойдешь себя — к новым свершениям! Замирающий серебряный смех, легкий и дарующий свободу. Ожидание и предвкушение. Ритмичные барабаны и гремящие гонги, звон шалеющих струн. Хохот, перемежаемый песнопениями — гулкие, быстрые, выворачивают душу. Песни, перемежаемые стонами — влажные, жаркие, горячат кровь. Распущенные волосы и распутные губы, мятущиеся груди и бешеные блестящие глаза. Ноги — белые, бесстыдные — топчут землю — черную, алчную — как мужья входят в жен, как жених врывается в невесту, и земля отвечает стоном, облекающей плотью, разгорающимся огнем пробужденного семени. Ноздри жадно трепещут: восходящий ток силы кружит, туманит взор. Призрачные ладони вздымающейся мощи, кажется, поднимают над циновками и коврами, над волнами заходящихся в танце тел, и телами, неподвижно замершими вокруг. Обжигающие волны вертят, колючими искрами обдирают кожу, сминают горстью раскаленных углей… И мир замирает. — Каждый раз, когда прежние пределы рушатся, — влажный язык касается мочки уха. Левой. — Низвергаются, подобно дряхлым бревнам, хороня под взившейся пылью того, кто был прежде. — Язык тягуче скользит по тыльной стороне уха, отчего волосы встают дыбом — и не только волосы. — Грохочут, скатываясь камнепадом со склона духа в долину былого. — Язык, раскаленная точка, скользит вдоль яремной вены, и след его истекает алым паром, вырывающимся из проступивших пор. — Тогда… — …совлекаются оковы плоти, и предстоишь Небу в наготе своей, — мириады огней сжали тело, трясущееся от наслаждения. — Дрожа от ярости и гнева! — гулкий набат слов заполняет собой весь мир, и тело вибрирует в ответ. — Дрожа от воли и мощи! — горделивый крик повелевающего тысячам окрыляет, заставляя сердце рвать ветхие ребра. — …дрожа от чувства преодоленного и достигнутого… — и горячие губы смыкаются на плоти… Густые пряные запахи. Кармин, щедро разбрызганный по мозаике. Сердолик, покрывающий ложа. Янтарь, рассыпанный по полу. Клубящиеся по углам тени — Тень исходит ониксом вперемешку с змеевиком — улыбаются и кивают: понял. Блики багрового огня копятся под лазурной чешуей крыши, складываясь в подернутый пеленой спокойствия профиль: обретая новое, обретаешь счастье. Медный привкус во рту, медный налет на лице — блеклый узор за глазами, внутри, в самом средоточье сливается с неверным силуэтом, прорастающим из языков пламени. Силуэтом, от которого слова сами рождаются на губах: «Тело ее отмечено восемью достоинствами и воплощает шесть добродетелей! Глаза ее словно лотос, окантованный жаждой! Грудь, что подобна шатрам Владыки, и живот, плодородным низинам подобен! Тяжелые бедра манят усладой, смыкаясь переплетенными кронами, дарующими отдохновение!..» — Да, мой господин, — глубокий грудной голос будоражит, заставляет кипеть кровь. — Вы славно потрудились, — фигура кланяется, заставляя колебаться полную грудь с бутонами сосков. — И теперь… — Взгляд полный неги влечет, манит, обнимает тысячами рук, лобызает десятками тысяч губ. — Вас ждет достойная награда… Крестьяне валятся ниц. Торговцы спешно припадают к праху земному. Плащи, шелк шаровар и расцвеченные радугой кушаки — в пыль, в грязь, на острые клыки камней. Гордые владыки клинков, заклинатели сильверитовых длиннозубых гадюк — немеют, опускают потупленные глаза. Стадо за решетками просто молчит, утратив разум и волю. Каждый шаг — словно гул большого храмового барабана. Каждый вздох подобен молитвам трех тысяч девственников. Приближающаяся фигура, закутанная в свободные шелка — ни щелкой не откроют свету тела, ни складкой не очертят силуэт — заставляет рябью подернуться мысли, тела, камни и время. Слова густым медом вливаются в уши. Разум ясен и чист, а сердце весенними птицами вьется в Небе: благодать, благодать нисходит на всякого, удостоенного и удостоившегося… Невольники с сияющими глазами идут — каждый по своему уделу. Те, что в ошейниках — в подвальные бани: чистота, умащение, облачение. Негоже встречать высшую свободу подобно шелудивым псам! Те, что в шелках — в надворные купальни: омовение, беседы, яства. Негоже обретать великую власть в суетном смущении! Невольники? Нет. Плоть и жилы великой воли, утоляющей жажду и дарующей негу. — Все готово, Великий владыка. — Услада тела и целительница духа скрывает торжество под обликом услужливой ласки, как тесные ножны скрывают рунный клинок: сочится сквозь швы сияние и веет песнью, запертой в металле. Полная грудь прижимается к спине, мягкие ладони порхают по телу, разгоняя жар под кожей. — Шесть венцов на шести столпах, шесть столпов на десяти стопах… Гулки и вибрирующий голос пробирает до кончиков пальцев, до вершины существа — но слова сливаются в неразличимый ропот, от которого плоть вздымается к небесам, и Небеса обнимают землю. Тени — ещё не тела, но уже не люди — извиваются в потоке движения, дробятся, как рыбы в неспокойном пруду. Внизу, за плетением скручивающих силу в неповторимое полотно жил, другие — уже не люди, ещё не тени — прибоем колеблются между определенностью и изменчивостью, между бывшим и неставшим, щедро орошая печати своей кровью, а тенета — своим существом. Биение преграды ощущается — ломота в зубах, звёзды за глазами — остро, она сжимает в благих жарких объятьях и отпускает в прохладу воли, и влага желания, сок жизни густеет извне и внутри. — Все готово, Великий Господин! — сосуд наслаждений срывается на визг, заставляя морщиться — вслед за морщащимся миром. Тела, стены, клубящиеся чувства — все подергивается рябью. — Преграды падут, о могучий, и великая цель свершится! — десятки голосов подхватывают слова, и сотни — вливаются в хор, от которого корчится Небо и стонет Земля. Мысль, вопрос, песчинка в сандали — и густые, как патока слова нехотя, размякшим хлебом, многодневным утопленником всплывают в безумие ритуала. — Скажи, о утоляющая жажду, что происходит, когда рушится последняя преграда? Дрожащая в экстазе, лоснящаяся, окружённая пламенеющими существами, женщина лишь взывает на высокой ноте: — О, Великий Господин, мы слышим и чувствуем, ждём и алчем! — и взгляд ее обращён куда угодно, но не… Раскатом грома, ревом фанфар, грохотом штормового прибоя невыразимый — Голос! — который велит, и подчиняешься, приказывает, и жизнь обретает смысл — Голос! — обращается к задавшему вопрос, заставляя все существо трепетать от сладкого ужаса, корчится от болезненной истомы: — Когда расточается последняя преграда, жизнь обретает полноту, и мелкие существа получают великую награду!.. — О-о-о!.. Награду!.. — Были мехом уксуса — станут чашей родниковой воды… (воды…- вторят мириады голосов) Были кимвалом прокаженного — станут гонгом Единого храма!.. (храма!.. — ликуют мириады голосов) — Были каплей, сохнущей под утреннем солнцем, — жар дыханья, согревавшего чресла ночами, овевает цепенеющую кожу, и голос, ткавший ночами блаженство, буравит череп. — Станут каплей, канувшей в Океане… … когда от удара силой покореженные двери купальни осыпались пылью, из разогнанной бело-синим сиянием клинка тьмы глядел огромный в полтора человеческих роста, бугристый, но безотчетно прекрасный… Кто? — Ты?! — обрушился мертвящий и чарующий крик…