Пыльные дороги

Деревенька была пуста. Не заброшена. Добротные дома, ухоженные сады. Наезженная дорога со следами телег на высохшей земле: ею пользовались уже после окончившихся на прошлой неделе ливней, и часто. Ветер перекатывал колючки по пыльной улице между зелёными изгородями, и его шепот был единственным звуком вокруг. Не шумела скотина, не брехали псы и вездесущая чернокожая ребятня не оглашала окрестности гомоном. Не то, чтобы ты любил горластых ривейнцев — но… Кобылу пришлось оставить за околицей. Кося налитыми кровью глазами, она брыкалась и громко ржала, стоило только попробовать пройти дальше. Ты поудобнее сдвинул перевязь, ощутил привычное покалывание на кончиках пальцев — и осторожно зашагал по середине улицы. Смазанные запахи. Обычные для северян сады: виноград, оливы, персики. Зацветающие, слегка хмельные от буйной силы напитавших землю ливней. Ударные ноты хлева правильно устроенного хозяйства: много содержащейся в чистоте скотины. Молчащей. Не ощущаемой, так же, как и ее рачительные хозяева. Надо всем — витающие ароматы прошлого. Забродивший сок винограда. Подгнившие фрукты. Остывшая зола жаровень и хлебопечек, чьи белые овалы с черными зевами торчали в каждом дворе у перевитых плющом и вездесущим виноградом летних кухонь. Закисшее молоко — не меньше трёх суток, как им поделились с пропавшими хозяйками пропавшие коровы и козы. Чисто выметенные дворы с налетом недавней пыли. Изразцовая плитка, в стыках которой пробивается упругая молодая трава. Пустота за кисейными завесями окон. Наполненная шорохом листвы и шелестом ветра тишина, в которой отсутствовало главное: любой живой звук. Кроме эха твоих шагов. Мертвы? Ты раскинул плетение ауры так широко, как мог, но не ощутил привычной череды теплых уколов. Такого быть не могло: всегда и везде есть мертвое — хоть крыса в норе, хоть букашка в траве. Хоть высохший лист, обращаясь в прах, отдающий толику гаснущей силы. Оазис жизни и отсутствие живых. Царство победившей зелени. Ты стоял на окраине того, что должно было быть центральной площадью. Управа, харчевня, лавка. Церковь. Оплот цивилизации обратился в свою противоположность. Разодранные ветвями стены, некогда сложенные из песчаника и изукрашенные орнаментом или мозаикой; провалившиеся крыши с остатками изящной резьбы по краям; зелёные кущи всюду — в провалах окон, в разломах стен, между строениями. Ты сморгнул слезящиеся глаза. Биение сил, исполинской воронкой кружащихся над площадью слепило и, казалось, влекло за собой, тяжёлым гулом отдаваясь в голове. Словно глубокий брод в полноводной реке — не толчками, но всем окружением и необоримым напором давило, сдвигало, сносило вперёд и вверх, где сплетались неким коконом, нитью на крутящемся веретене бесчисленные струи… Струи жизни. Медленно, преодолевая давление силы и упрямую хватку вцепившейся в стоптанные сапоги травы, ты отступал, прикрывая лицо предплечьем. Перед грудью вихрились бурлящие потоки, трепя отвороты куртки. Уже прикрывшись углом изгороди и с блаженством ощущая всем телом лёгкость и свободу, ты кинул взгляд туда, где раньше стояла деревенская церковь. Среди ветвей и листвы, в неверном сумраке мерцал перламутровый отблеск. *** — Нет, ваша милость, моих сил не хватит, чтобы это прекратить. Не уверен, что тут справится и десяток храмовников. Слишком велика мощь проклятья… если это проклятье. — А что же это ещё? — разодетый в парчовый кафтан и широкие шаровары наместник удивлённо посмотрел на тебя. Ты пожал плечами. — Всё, что угодно. Проклятье разрушает, иссушает, вытягивает силы. А здесь все прямо наоборот, словно… Может, это какой-то ритуал — но я не знаю таких ритуалов. Может, странный разрыв в Завесе — хотя она цела. Может, демон — но я не встречал таких демонов. Здесь нужны те, кто разбирается в этих тайнах. — Маги с эскортом из города прибудут не раньше, чем через шесть дней. — Наместник задумчиво перебирал четки в левой руке. Ты чувствовал от них лёгкое дуновение: кипарис, утренний дождь, соловьиная трель на рассвете. — Говоришь, ты заметил в церкви барьер? — Заметил свечение, похожее на отблеск барьера, ваша милость. — Значит, есть выжившие? — наместник нервно дёрнул рукой, и четки ответили дробным перестуком. — По крайней мере, тот, кто поставил барьер. — Сколько они продержатся? — Я не встречал того, кто смог бы держать заклинание больше недели. Может, ещё пару дней. Может, они уже… Предстали перед Создателем. В любом случае, у них нет шести дней. Наместник молча сел на походный стул. В тишине сухо щелкали костяшки, скользя по нити из конского волоса. — Я знаю, что такие, как ты берут плату этим, — на складной стол тяжело легли бронзовые жетоны. Шесть штук, нанизанные на простую верёвку. — Мне нужно, чтобы ты спас тех, кто остался в церкви. Рыцари Ордена помогут тебе, если надо. Ты на мгновение задумался. — Хорошо, ваша милость. Связка бронзовых кругляшей, звякнув, опустилась в карман. *** Полная луна колебалась в мареве вихря, и казалось, что бесчисленные тени копошатся в разросшихся зарослях на месте последних перед площадью дворов. Бликующие рунные мечи храмовников — серебряные змеи, голубые росчерки, зуд в позвоночнике — не разгоняли ночную тьму, лишь обращали ее в туманную мглу. Скрип навощенной кожи, перезвон кольчужных колец, шепот бесконечных молитв постепенно тонули в нарастающем гуле, от которого ломило зубы и чесалось где-то в глубине черепа. Стылые пальцы бродили вдоль лопаток, заставляя передёргивать плечами. Шестеро братьев близко — сила сочилась редкими каплями, испаряясь, словно мелкое степное озерцо поздним утром. Ауры пришлось снять и ставить в лагере большинство амулетов — ни к чему просто так тратить их запас. Ты чувствовал себя голым. Храмовники замерли одновременно с тобой: пятеро вокруг, шестой — прямо за твоей спиной. Напряжённые. Готовые поймать остриём и святым словом всякую тварь, что прыгнет из тьмы. Ты знал, что, скорее всего, этого не случится. Идти было тяжело. Как живые, побеги вцеплялись в сапоги, стремясь прорасти в любую щель, и приходилось с силой вырывать ноги из гибких объятий травы. Одуряюще пахло покосом. Пересечь площадь. Пробиться к покосившимся и заросшим остаткам церкви. Добраться до барьера. Вывести тех, кто остался внутри. Просто на словах. Два десятка шагов по колено в переплетенной гуще стеблей и ветвей, под давлением бурлящей воронки, в тисках храмовничьего льда — бельмо для мира, прореха бытия. Где-то в середине пути, когда до центра кружения сил будет не больше трех выпадов клинка, братья примут лириум, и тогда главное — не свалиться бессильной колодой, не упасть в корчах и пене. Не превратиться в воющий кусок плоти, который поволокут за шкирку к цели пути. Ты скрипел зубами, заранее дрожа от грядущего лютого мороза, но прекрасно понимал: иного способа преодолеть площадь нет. Ударь огнем, обрати влагу и воздух в яд, одень листву льдом — и накопленная бурей мощь, круша и сметая все на своем пути, обрушится на того, кто вмешался в ее свирепый танец. Да, иного способа нет. Сам предложил. Голоса храмовников стали громче. Каждый шаг бросал в жар — ближе к воронке. Каждое слово обдавало стужей, заставляя дрожать. Вокруг вас клубилось просвеченное лунным светом марево, тщась облечь, затопить, уволочь в стонущем потоке сил — туда, в пульсирующее неведомое средоточие. Марево стремительно уплотнялось, растекаясь мерзкой жижей по незримому щиту храмовников. Там, где она касалась льдисто-голубого сияния братьев, змеилась паутина прожилок — черных, зелёных, жёлтых — подергиваясь инеем и опадая невесомыми, тающими хлопьями. Рыцари пошатывались, но шли вперёд. Звучный распев их молитв и крепость их веры — всё, что защищало вас, и пока этого было достаточно. Стихия, свирепая вовне, под куполом оборачивалась слабым дуновением. Высокие травы лишь затрудняли движение, а не стремились спеленать жертву. Треск напряженной Завесы превращался в неприятный, но спокойный шелест. Мир вокруг слоился, будто десятки зеркал отражались друг в друге, без счёта повторяя ваши движения, мельтешение тысяч теней. Всякий раз чуть иначе, искажая очертания, отставая на миг. Опережая на миг. Глаза застилали боль и слезы, и где-то внутри, где раньше ровно горел желто-зеленый огонь твоих сил, шипело и плевалось искрами пламя ярости. Тень?! — внезапно понял ты. — Нас затягивает в Тень? — Сиры! Лириум! — слова словно точильный камень продирались сквозь заржавленное горло, скрежеща и лязгая. — Быстрее! Командир храмовников что-то прохрипел — ты не понял, что — и руки в кольчужных перчатках метнулись к маленьким пузырькам на перевязях, лучащимся чистым голубым светом. Скорее! скорее! — билась мысль, и ты глядел, как удлиняющиеся пальцы тянутся к стеклянным бокам. Тянутся. И тянутся… Угловатые силуэты рыцарей тянулись вслед за ними, уродливо вытягиваясь, изгибаясь в голубых и зелёных вихрях, будто мелкая пороша, ядовитая метель, воющая в бездонной мгле, пока всё не слилось в едином неразличимом мельтешении. Тли. Черви, зудящие под корой. Разрывающие клювами звонкую плоть крылатые мучители. Крысы, что точат корни и выгрызают сердцевину острыми зубами. Боль. Боль и ненависть к губительным однодневкам, что приходят на миг — и ломают пальцы ветвей, палят жгучим пламенем, расчленяют горьким железом. Ужас обречённости и прерванной вечности, когда неколебимый и неостановимый поток жизни непоправимо и мгновенно рушится, оставляя распадающуюся труху, прибежище мелких копошащихся тварей. …глоток воздуха. Хотя бы глоток! Раздирающая боль — мириады огненных игл, пронзивших каждую пядь плоти, добравшихся до каждой жилы, буравящих сердце и разрывающих грудь. Глоток… Отголосок боли, ненависти и ужаса, впитываемый из глубин предначальной тугой среды, струящийся по телу — от переплетённых корней к переплетенным кронам. Бесчисленное множество погубленных, поломанных и истлевших. …вой распяленного, изломанного тела — ветви, торчащие из стальной сетки, бурая кора в лохмотьях кожи. Бутоны разодранных глазниц. Черно-зеленая влага, проступающая меж туго натянутых колец, на которых бледнеет, истончается синева. Вой, переходящий в хрип… Ненависть и ярость. Остановить. Объять. Впиться и выпить — острыми отростками в трепещущее нутро, столь схожее с исходной массой, и столь отличное. Чистое. Питающее. Заставляющее звенеть и расти. …пряный вкус и шальной аромат, густой кисель, скрадывающий агонию. Пылающие губы тянутся: урвать, заглотить. Вязкая жижа снаружи мешается со стремительным прозрачным потоком, бурлящим внутри, и волна — чистая, свежая — вздымается снизу вверх… Ярость и радость. Жизнь и сила вместо праха и боли. Покой вместо ужаса. Да будет так! Ледяной удар вбивает в рыхлую землю, корча и заставляя извиваться, жадно хватая напоенные соком срезанных трав — воздух? воду? Тугая взвесь голубым саваном облегает тела, стволы, осыпающиеся стебли. Моргнув, обретаешь чистоту зрения, чтобы на краткий миг заметить и осознать: ревущая воронка, заполняющая небо; мертвенно зелёный свет, обтекающий сияющую лазурью фигуру со вздетыми руками; гул, пронизанный звонким речитативом, с каждым словом сминающим мглу… Потянуться онемевшими руками, хрустящей друзой тела, всем существом своим — туда, к вибрирующей струне чужих, схлестнувшихся в неистовом борении воль. Влить толику своей силы, своего стремления, своей воли. Разорвать цепенеющий миг… Грохот могучего удара, и тебя клочком пергамента, обрывком ткани, камешком, попавшим в ураган отшвыривает прочь. …ты не видел, что было после. Как сжигали сросшиеся тела людей и стволы деревьев, выломанные из мертвого бурелома на месте той деревни. Крестьяне, путники. Настоятельница, которую узнали по цепи, вросшей в кору. Мага, от которого остались амулеты. Храмовников, что шли с тобой — вязы и буки с лириумом и сталью. Лишь одного увезли в ближайший Круг, и выхаживающие тебя братья отводили глаза, говоря, что он выжил. С тобой беседовали дознаватели Ордена, кропотливо записывая, что ты помнил и понял — но затем исчезли и они. Ты выехал из предместья один и в предутренних сумерках, пока не проснулись галдящие обитатели, и лишь глухое ворчание старого пса вторило негромкому лязгу бронзовых монет за пазухой…