Пыльные дороги

Нет горше вдовьей доли на площадях Киркволла. Когда залиты улицы огнем, и музыку шутихи прерывают в небе; когда теснина тел мешается - всё платья, маски, смех; когда из Казематов для празднества исходит жар и лёд - я тень. Ажурная, вуалью скрыта - парков и шелков - скольжу, немая, среди общего веселья, и барабанов, лютен, флейт меня ведёт неведомо, куда чарующая патока созвучий. Вот площадь - водосток огней - где на дуэли ты меня отбил, и кровь твоя мне окропляла лиф: теперь я плачу, как тогда смеялся ты, израненный герой мой, победитель. Шутил вот здесь, фатой меня одев - как и теперь в вуали, только светло-серой, я твой ловила взгляд, твоих касалась рук, и сквозь перчатки мне тогда казалось, что пламя перст твоих мне разжигает кровь, и чрево твои ласки разжижают. Вон там - где менестрель с певичкою толпе, фиглярствуя, цитируют сонет - ты говорил, что нам преграды нет, и что любви - ко мне! - покорны даже горы. В горниле сада маски вместо лиц: как бы Орлей здесь в серебре Сатины, разнузданный, как войсковой бордель - я слышу смех; я слышу девок стоны... И вспоминаю свой - о, первый! - стон от губ твоих, горячих и надменных; от поцелуев на белом сне скамейки - вон там, среди плюща зелёных стен, где слышно струны, звон и пенье… Ты был огонь. Ты был - мне преклоненный. Свистела ль сталь, лилось ли в рот вино - соленое, белесое, густое - ты был со мной. Ты был во мне. Я - была тобою, столь жадным до любовного настоя, запястий и сосков, запретных пряных губ, что опьяняли - помню! - в сумраке покоев. Высок и гибок, ты, рождая дрожь (дрожит ли мир, предчувствуя дурное?), неистов был, мне жажду утоляя в кольце твоих - пылающих - объятий. Свой сильверит моей парче вверяя, дарил не боль, но негу, обнажая. Ты был мой муж. Ты был и лёд, и пламя. Несокрушим, как Виммарк; как кровь Антивы, сладок - кружил меня, как кружит в карнавале сейчас весь город и залив. И как Рабы колеблются, от шёпота в ушах "теперь моя ты!" - колебался мир. Как кисея исходит рябию Киркволл; безгласой тенью - помнящей! не ждущей! - в нем я: одна, нема, слепа. Зову, стеная в Небо, ломая руки, истязая плоть. Вдали от улиц, парков, скверов, от Скверны хохотом подернувшихся толп; стремнины пляшущих и голосящих - выйди, Тот, кому пред Ликом обещана, и отдана, и взята; Кем некогда на ложе я распята; смешала кровь с Кем, Кем была объята - и Кто покинул, вдовий дав удел!.. Ты был - весь ярость, жажда, жизнь! Ты был проникновенно жаден! Ты был... Ты вышел весь. Остался камень. Холодный, словно нрав Киркволла. Твою ладонь - чужда и неизменна - лобзаю, чувствуя лишь лёд, и слезы алые мои ее пятнают. Придёшь ли ты? Ты явишься за мою? Вверяю всю - от крови до желанья - себя на милость Неба. Грудь свою твоей - теплеющей! - груди вверяю. Вернуться ль краски в прежде милый лик? Жар - пробуждается ли? - в прежде стылых чреслах, и мир исходит соком? бредом? Трепет я чувствую под мрамором, под янтарем и яшмой - струится кровь от тела снова к телу, от глаз в глаза сияет яркий свет. Мой муж, о муж мой оживает! Является! Сплетается! Скользит во мне его благая сила, его могуча, неостановима - как прежде! - страсть. О, вещая Сатина, его крыла мой обнимают торс. Пожар бушующий - мой муж! - сжигает жилы, и звёзды скалятся, и жгуч внутри бутон... ... это было первое дело в Киркволле, которое беловолосая рыцарь-командор с глазами, напоминавшими рассвет над Морозными горами, поручила тебе лично. Ты смотрел на пронизанные солнцем волосы и чувствовал - тоже впервые за долгое-долгое время - что больше не одинок. *** Удушлив сумрак, падший на Киркволл. Бриз овевает раскалённый камень. Скрипит помост, что меряю шагами - мой эшафот; мой узел. Площадь грез пуста. Готовится принять в себя она разнузданное семя Сатинальи. Гудит струна. Фальшиво стонет ветер. Фонарщики затепливают свет. Среди горбатых крыш я вижу зарево, невидимое всеми - приветствуя его, расчерчивая стены, шепчу "о, да...". Накладываю грим. Мой мальчик, хватит пачкать краской булыжник мостовой - круг ровен, завершён. Беги, мой мальчик! Скоро выход мой... Беги, я сам возьму колпак. Киркволльцы празднуют. Беспечны. Вдохновенны. Пою им песни. Вторят бубенцы. Протаивает, обвивает плечи нарядных дам словесная кудель и прячется средь поясов, сорочек, камзолов вязь сплетённых строчек; их посвист флейты стягивает. Здесь пока затишье: смех и танцы. Вино рекой - о, терпкое вино! - что сдабривает, разжижает, вяжет... А в Небе - ярче! ярче серебро! Дрожит мой нос, вбирая прель и похоть. Последний штрих, и можно выходить. Что начиналось томно, станет диким; что тихим было, обратится в рев! Но обожди. Смири покуда ропот вен растревоженных, пульсирующих вен. Ещё не срок. Ещё не сорван полог. Ещё здесь танец сминает мысль и плоть. Последний штрих: слеза коснулась глаза. Лазурью жжёт, терзает холодок мне кожу. Лютня. Флейта. Гомон толп... Сатина, жду тебя. Сатина! Где же ты! На улицах дурман. Толпа не рвет, но мечет. Ведомы флейтой, дерганы тела. Переплавляет лютня радость в тягу, в стремление - их сладостный угар, в желание, в круженье липких пар. Безумие выковывает барабан. Хмельная пляска: Сатиналья! Падок на хохот и вино народ, распаленный. Стозевый жадный рот киркволльских улиц поглощает маски, руки, ног бесстыдно задранных мятущуюся прелесть - и изрыгает в площадь хоровод под эту музыку. Лютнист проводит глазом; ощеренный, трясется в пляске мим - я око бури! Я - венец и сладость! Придите все, сгорает старый мир! Не песнь победная, не торжество - но вой надсаженных окровавленных глоток; не пальцы - когти рвут и плоть и ткань. Хрипя от жажды, в пламени сгорая, преображаясь в ярость диких стай - вперёд! Во тьму! В аллеи, в камень, вдаль, сметая на пути преграды, напитывая ужас, злую радость - бурлящий ток пульсирующих улиц сжирает разум, оставляя гул в ушах: свирепо стонет лютня; взвывает флейта. Бьётся барабан. Вой! Гон! Алчет ярость выход! Сатины свет стегает, тянет, жжет, и в серебре его - тень черная мелькает... ... Изломана теснина взятых чресел. Растоптан, смят поруганный цветник. Не пенится, в канавы утекает остывший, потерявший сладость сок... Сатина, как меня шатает. Бессильны плети измождённых рук, и камни склизкие бросаются в лицо... ...растаскивающие ошмётки тел стражники пугливо косились на тебя, замершего на окружённом валом мертвых помосте. Ты неспешно изучал причудливую вязь линий, букв, фиглярских картинок - а перед внутреннем взором проступало: руны. Напитанная лириумом краска. Сложное сопряжение углов и градиентов. Старый мим, чье бездыханное - высушенное - тело валялось у твоих ног оказался мастером плетений, что недоступны Усмиренным киркволльского круга? Ты сомневался: здесь не Кинлох, здесь известно многое. Было, о чем поговорить с - ты невольно улыбнулся - с рыцарем-командором. ...представляя себе ее властный голос , ты совершенно не вспоминал обо мне, о Матери и об Отце. Но я не обижаюсь на тебя. *** Киркволл гудел. Казематы лязгали доспехами и морозили рунами воздух – так, что ныли зубы и суставы. Ты не представлял, что при этом ощущали зашуганные и практически запертые в своих кельях маги. Каждый был под подозрением рыцаря-командора, на которую свалились все беды города. Полуразложившаяся стража не справлялась ни с уличным отребьем, ни с ферелденцами в порту – Ордену пришлось принять на себя безопасность улиц. Прекраснодушная Владычица расточала милосердие и сочувствие, но припасы беженцам и их проверка от Скверны так же легли на братьев. Надзор за эльфийским табором и усиленная охрана эльфинажа, где прошли волнения. Наместник погряз в непотизме и стяжательстве, стравливая между собой благородные семейства и подрывая поставки в Киркволл. Теперь – это. Ты не знал, спала ли сира Мередит хотя бы по три часа; твое сердце сжималось от жалости к этой прекрасной и волевой сестре. Но ты был горд: Орден спасал город от самого себя, и ты лично вносил свой вклад в общее дело. Поэтому каждый вечер ты и выделенные тебе послушники (подготовленных братьев не хватало, а вам вряд ли грозила серьезная схватка) выходили в каменный лабиринт мостов, лестниц и площадей, напоминавших фехтовальный плац в родном монастыре, чтобы… Ты не решался сформулировать, для чего. Очевидно, что случайно найти затаившегося малефикара, устроившего бойню на Сатиналью, сродни внезапному осветлению Золотого города в полночь, а наводнившие улицы патрули братьев почувствуют новую малифицию раньше и быстрее тебя. Но ты все равно мерно шагал по булыжникам мостовых и плитам переходов, закрыв глаза, впитывая этот город, вслушиваясь в его сумрачный гул. Проникаясь его жизнью. Послушники незаметными тенями скользили поодаль, прикрывая тебя от прохожих и неожиданностей. Попытки сложить мозаику из фактов – мим, оплавленная статуя, эльфинаж и бесконечные катакомбы под городом – отложены в сторону, на ночное бдение пред лампадами; на дневную работу в допросной, куда стража притащит очередного выжившего с площади и хмурый, посеревший брат возложит на него чуть мерцающие ладони. Здесь и сейчас были ты – и город. Он накатывал на тебя, подобный приливу, и кружил – по улицам и переулкам, дворам и паркам, и увлекал по гальке торговых рядов, таверен и борделей, и прибивал к скалам торговых складов, мастерских, где не утихала работа днем и ночью. Ты уже перестал себя ощущать кутенком, брошенным в волны – на это хватило первой недели в караулах – но вот щепка… Обломок дерева, облизываемый неярким, но теплым огоньком. Сердце внезапно защемило воспоминанием: сквозняк, дощатый пол да запертая дверь, без скрипа ведущая – куда? Ты оглянулся, скользя глазами по фасадам и ставням – куда? Где Тьма приемлет, Свет где обнимает; где зелень и лазурь, смешавшись, струятся, словно бы ручей, баюкают, в ладонях поднимают – к пучине звезд, к громадам темным Града. Где голоса чаруют и внушают трепет, и шелест где, как ласка, по спине стекает, струи свои по волосам стремит… Ты почувствовал слезы на ладонях, пытаясь протереть глаза – слезы, отливающие легкой синевой, но понять, осознать, подумать уже… Где крылья, раскрываясь за спиной, дают свободу, камни под ногами тают – и тая в глубинах радость, Отец тебе знаменья разъясняет. Где шелк колеблет горы и лощины, времена и сроки сплетает в нить, в клубящиеся строки, нанизывая – миг за мигом! – жизнь, окутывает покрывалом нежно Мать. Горло силится продавить – комок? Глыбу? Ранящий кожу гранями кристалл? – вдох, и пальцы, полные влаги на перчатках, хотят помочь: разорвать стянувшую гортань удавку, раскрыть сведенные трахеи – воздух! Где ты, со звездами играя, откладывая в стороны, слагая из них свой собственный и величавый мир, на вкус и чувство пробуя, в порядке составляя, события и души в ладони детской держишь и катаешь, где ты перебираешь в уме, в душе, в собою созданной вселенной – что было, будет, что уже свершилось, ставши неизменным – как струны лютни ты перебираешь… Тревога! хочешь крикнуть ты. Тревога! – но раскаленные пальцы где-то в затылке неспешно движутся, подобно умелому кукольнику заставляя твои мышцы сокращаться и расслабляться – шаг, другой, третий… Тревога… - безнадежно взываешь ты, глядя из глубин собственного черепа – Тре… Послушник за правым плечом валится на стену, и время рвется. Шаг. Жар в глубине тебя подергивается пеплом. Шипит, истекая паром и слезами, ледовая корка, вгрызаясь в растрепанные края пламени. Шаг. Руки – медленно, как же медленно – тянутся: правая к наливающемуся бело-голубой мощью клинку, левая – к груди. Поворот. Заиндевевший мир смещается: куль, накрытый плащом, слева (потом, все потом); справа – нестерпимо сияющий благодатным перламутром силуэт с раскинутыми руками. Расставить ноги – левую вперед, правую в сторону; надежно, устойчиво, легко. Блики заливают грудь, живот, бедра и предплечья, все быстрее и быстрее стремясь к ярко горящему клинку. Где? Крылатое пламя в черном ореоле, ноги его проницают корни земли, и облака покоятся на власах его гордой тиарой! Лазурь становится чистым светом, сияющим от начала времен до скончания мира. Очи его полны всей жаждой мира, и слово его дает покой и сладость – о, прекрасный, могучий! Шаг вперед, под склоняющуюся мощь, ибо воля моя, и вера моя, и крепость духа моего – несокрушимы. Руки его облекают все грады и холмы, и в сердце его горе человеков обращается в радость небес и бездн – славьте, пойте хвалу! Есть лишь Создатель, и мир его – есть Песнь, и всякий человек – есть воля его, а я – человек из человеков, воля воль и дух повелевающий. И да будет так! – громом разносится Слово под Небом, и гром разметает тела, и камни, и дерево всякое, и мир не делим более Завесой… …материнские руки на щеках; на волосах. Грудь согревают губы матери и слезы ее омывают раны. Материнские руки несут, поднимают, и песню поют материнские губы: не бросай меня, сыне; вернись же и будь со мной рядом. Материнская ласка тепла, исцеляет, и дарит надежду, от бед ограждает – и если один, если ты пропадаешь, то стой! Обернись! Растворись в синеве ее взгляда… Пожалуйста брат. Я всегда здесь. Осторожней с поводьями.