Пыльные дороги

Погосты вызывают у тебя странное чувство. Андрастианство провожает в пламя, и пламя дарит единство, открывая путь через Завесу. К подножию Трона, пребывающему во тьме, но – обещано! верными чаемо! – станущему вновь Золотым. Прах, что принимает ветер и волны, возвращается к праху земному и морскому, чтобы бесконечная чреда жизни не прекращалась и не останавливалась, как задумано и воплощено. Прах и дух расточаются в прахе и духе, и места им в мире плотском не остается ни горсти… …кроме памяти. Изваяния и лики, искусные и грубые – тебя они окружают редко, ведь памяти о тех, кого ты не знал и знать не мог, не существует. Кто некогда был и кого нет нынче, кто был добр, или кто следовал Замыслу иным путем – все оставались в памяти. Твоей. Памяти, что приходила ночами с шепотом Матери, или являлась в дневных делах едкой ухмылкой Отца: миг, узнавание, мир застывает. Чтобы следующим вздохом, ударом сердца, дуновением или звуком – пойти дальше, как предначертано и как вершится волей Создателя. Рисунок лиц и событий; ты умел читать его, хотя не ведал знаков и не знал письмен, что в Небесах. Потому тебе было неуютно. Здесь, среди нарочито неизменного мира каменной памяти. Среди застывших лиц с печатью времени – на одеждах или полировке, выщербленной ветрами и слезами горними. Среди костылей охромевшего будущего, что неловко ковыляет по тропе времени. Утратив прежнюю ловкость, но по-прежнему чувствуя… …боль утраченного? Ты передергиваешь плечами. Слезы Неба, что катятся из каменных бельм, скользят к неизбежному по каменным щекам и щербинкам – попутно попадают за шиворот. Растекаются холодом под кожаным колетом. Одевают полупрозрачной лазурью трепещущий огонек, что некогда поселился в тебе, и теперь порой – время от времени, помнишь? – вспыхивает, разнося по подреберью, плечам и бедрам, по затылку и загривку приятное покалывание. Мотылек, порхающий среди камня и влаги. Мотылек, бессмысленно и бестрепетно ищущий в ледяном панцире – горы! закаты! скрипучий пол в темноте! – поживу, трещину. Щербину. Крылья его мерцают малахитом и агатом. Опушка его скрывает хрупкую жизнь. Мелькнет, и растает под благословенным холодом, словно предутренний сон за мгновение перед побудкой монастырского гонга. Мотылек, пела грустными губами, перебирая грустными пальцами по грустным струнам дева с нарисованной улыбкой. Каменному прошлому холодно. Каменные руки тянутся к огоньку. К следу, к намеку, к надежде – к живому пламени. Каменное прошлое словно помнит, в чем растворились, куда ушли его первообразы. Неповторимый оригинал, чьим подобием оказалось оно – каменное, несокрушимое, но неподвижное. Прошлое, которое прошло. Память о том, что было, но истлело, чей путь завершился – и чьего завершения оно лишено. Ты замираешь, обкатывая, словно гальку прибоем, эту мысль: неизменный и незавершенный образ завершенного изменения, - и в следующий миг… …мир срывается с места. Обсидиановые отточенные капли. Сместиться влево. Уйти перекатом от крюков ороговевшей ладони. Серебряным росчерком перекрестить мутную взвесь капель, визга и искр семихвостой плети. Удар в плечо – сила для разворота. Наотмашь – лазурным плетением, сорвавшимся с пальцев: охватить, задержать. Остановить. Скрип старого дерева. Скрежет звеньев шкворчащей сети, суставов, позвонков. Глаза в глаза, вдох в выдох, пламя в лед: мертвенный янтарь сочится сквозь чистый блеск восходящего утра. Горячие пальцы на шее, за ушами, под ключицами. Гудящий, вибрирующий веридиум – под ребрами. Густая остывшая кровь шипит на лезвии. Горячая горькая кровь остывает на черной коже, сквозь которую тщится прорваться блеклая зелень. Влиться в плоть. Ворваться ликующим шепотом в голову. Царственно вступить в разум, алкая неги и обещая несбыточное. Исполнения и свершения. Реальность. Яростно рычит тьма; гонгом бьет свет – отблеск золота молнией охватывает камень, капли и тела, и Тень рвется, с треском и ужасом опрокидываясь сама в себя. Изломанное, стянутое искрящей нитью тело. Руки, заломленные за спину; выше, к лопаткам, до треска локтей и плеч. Перехваченные – глубоко впилась, набухло между витками – ноги: прижата к груди, закинута к пояснице. Горло с багряной полосой сипит, силясь протолкнуть воздух; напряжено от запрокинутой головы. Нет печали в глазах: ужас; нет печали в прочерченных, вдавленных в рот вьющейся молнией губах. Пальцы, что ласкали струны, растопырены и дрожат – и нет места для печали в них, только мука и бессилие. Черненая зелень печали утекает из глаз, и ты следишь, как она тает во влажном воздухе, среди бликов и капель… …краска сползает со щек. Пришла, утоляя печали. Радостью мироточа, шагала по судьбам и телам. Влекла за собой, обещая довольство и избавляя от страха. Облик ее подобен свече в алькове: тайна, соблазн; маяк в тумане: надежда на спасение. Фонарь над домом, алый, мечущийся – приманка для заплутавших душ. Мотыльков во мгле. Ты чувствуешь, как огонек внутри крепнет и наливается силой? Беззащитная, качается над землей, и дождь омывает ее струями, скапливается в ложбинках, переполняет складки. Капает с пальцев, разведенных коленей и выкрученных локтей. Напряженных сосков, от которых исходит пар. Ты видишь багрянец в глазах статуй и бюстов, отсвет бордовый в тенях, дурманящий аромат? Берегись, брат! Связаны волей и силой твоей, вы – отныне и на время одно! Колышется грудь, и дыхание ваше мешается, и вода – серебро; кармин; полынь и вереск – сплетает тело к телу, удары сердца к дрожи мышц, звон сухожилий к звону в затылке. Зарево в глазах, пламя в груди: яростное, неутолимое. Голод? Гнев? Воля? Неизбывная тяга, алчущая и ненасытная. Бездна – глаз, губ, тела и лона, зовет и требует: ну же! Приникни! Напои и преисполни меня! Ты сжимаешь глотку, хрипишь, шатаясь вместе с изломанной, перетянутой, бессильной бездной, тьмой в изумрудной пелерине, багряным бутоном, пульсирующим в передавленных венах и трахеях; сусальным мотыльком в отблесках огня – трепещешь, брат?.. …помнишь? Ты вскидываешься навстречу соленому ветру и ледяным брызгам. Палуба под тобой, борта вокруг – мир взмывает и опадает по неизмеримой воле изменчивой, но несокрушимой стихии. Сон; похож на жизнь, он – лишь память о том, что было и минуло. Ежась от напитанной морем одежды, ты смахиваешь его остатки вместе с каплями со щек. Не камень; не эпитафии; не благовония и ризы ритуального поминовения. Память твоя, верная и неотлучная, в воле твоей и по желаниям твоим, покорная: молитва, усилие, хруст принявшей веридиум плоти. Я лишь стою в тенях за твоей спиной; лишь прогоняю тепло по жилам твоим; храню и оберегаю тебя за плечами твоими, брат мой – и пока мы вместе, воля Отце вершится нами, и счастье Матери не прейдет. Видишь впереди каменных Рабов среди скал над волнами?