Самовыдуманный рай

И он бежит. Спотыкается о корни, цепляется одеждой за ветки. Лишь бы спрятаться! Убежать туда, где безопасно. Бежать, бежать, бежать — единственная мысль. Сердце стучит так громко, что в его стуке по висках едва ли слышен шум рядом. В стороне. Яли инстинктивно сворачивает, но вдруг осознает, что это река. Река! Ветки бьют по лицу, бросаются росой. Он шагает в темноту и чувствует, как теряет равновесие и падает вниз. Руками за растения — безуспешно: полет недолгий, и сразу в воду. Яли тяжело дышит, каждый шумный вдох сопровождается хрипом. Он подводит взгляд. Перед ним небольшой обрыв, оплетенный зеленью и корнями деревьев. Яли судорожно оглядывается, всматриваясь в полутьму: куда? Дальше куда? Сердце замедляет ритм. Он слышит знакомый вой сирены. Чуть в стороне, прямо над деревьями — луч, и шум вертолета, не заглушаемый бурным потоком реки. Яли пугается. Спотыкается за мокрые камни, падает в сторону. Сейчас не больно. Спастись. Если его поймают — точно убьют. Яли ползет в сторону и тут же находит его. Убежище. В темноте под согнувшимся над рекой деревом есть место. Миг — и Яли забирается в самые глубины, обостренно чувствуя запахи влаги, мха и нащупывая мокрую землю под руками. Это — как небольшая пещерка. Шум вертолета слышится все ближе, так громко, что Яли не различает в нем собственное сердцебиение. Он молит. Всех Богов, известных и обобщенных. Складывает ладошки, они трясутся, он трет их, дует на них, и шепчет-шепчет-шепчет. Хоть бы не… Хоть бы… Что с Франом? А как же Фран? Смог ли он спрятаться, убежать, что с ним будет? «Мы оба знали, на что идем, когда решились на побег», — проскальзывает мысль. Каждая капля с листьев пугает. Голова раскалывается от напряжения, сложно дышать. Около ноги барахтается зверушка — Яли не видит в темноте, лягушка это или что другое. Речная вода плещет о камни. Темнеет. Он всматривается в темноту, наблюдает за потоком вод. И вдруг — серебром по воде: луч с неба. Яли замирает. Он боится издать звук. Не дышать, не дышать, не дышать. Серебро исчезает, но вместо них слышатся шаги. И голоса. Плеск воды, маты, снова серебро на воде — но другое, с синим оттенком. Говор, отчетливые слова: — …Да нет его тут! Я говорил, что он побежал на запад, к поселку дикарей. Грудная клетка сжимается в судорогах от задержки дыхания. Он больше не выдерживает. Вдыхает. Сердце — вниз. Остановка, и бешеный стук — громко. Его найдут. Разум тонет в панике, но Яли лучи фонариков на воде туда-обратно. Буквально в десятке метров от себя он замечает ноги. Чужие ноги!.. — Да вот же он! Омежка! Свети сюда. Вдох. Выдох. Остановка. Яли леденеет. — Это камень, старый ты хрыч, ослеп, что ли? — второй. — Пошли давай! — А вдруг он… — Идем, — третий голос. Плеск воды, шаги, ворчание, маты, тяжелое дыхание, вода серебром. Все. Это все. Они уходят. Яли жадно вдыхает. Хватается за горло слабеющими руками. Ушли!.. На лице улыбка, а из горла рвется рыдание. Яли не вылезает. Сидит до тех пор, пока не чувствует, что его трясет от холода, а онемевшие ноги совсем не слушаются. Он трет их ладонями. Брюки мокрые, да и рубашка тоже, все в грязи. А по реке снова серебро, но блеклое: луна. Он дрожит, холод колет иглами-иглами по и без того израненной коже, ссадины пекут, колени содраны. Он не может вспомнить, когда их поранил. — Точно, — Яли перемещает руки на живот, судорожно ощупывает его, прислушивается к ощущениям. Боли нет. Значит, не ударился. И почему он не побежал за Франом? И что будет, если альфу поймали? Уж лучше в подземелья с ним, чем на воле, но без него. Яли попросту не представляет, как будет жить без Франа. Его нужно найти. Но ноги непослушные. Он хочет, но не может подняться. Лучше подождать до утра, в темноте он все равно не поймет, куда идти. С собой ни телефона, ни чего-либо для обороны. Страшнее всего — неизвестность. Он не знает, где он. Не знает, где Фран, как встретиться с ним, как найти машину. Яли ни в чем не уверен и это пугает. «Мне нельзя мерзнуть, я же ношу дитя», — вспоминается. И только мысль о жизни ребенке оказывается сильнее страха. Яли осторожно выползает из убежища. Нужно согреться. Срочно. Глубина реки ниже колена. Он идет осторожно, догадываясь, что дно неровное. Вокруг тишина. Небо в звездах, полная луна льет свет: это, однозначно, на пользу. Те незнакомые говорили что-то о поселке на западе. Яли припоминает об этих «дикарях» — ничьих. Те не являются гражданами Сотты, но и к другим странам себя не причисляют. Возможно, они помогут. Яли надеется, что они говорят на одном из известных ему языков. Если нет — его пожалеют из-за положения. Беременных омег берегут и лелеют, даже если те преступники. Он выбирается на берег, хватаясь руками за растения-ползучки и чувствуя, как под ногами скатывается вниз земля. Яли пробирается сквозь заросли, не обращая внимания на новые царапины. Каждая ветка, каждый темный силуэт пугает его. Особенно — шум. Он вслушивается в шорохи, в пение ночной птицы, в шевеление в траве, в жужжание вечерних насекомых. Старается идти быстро, несмотря на то, что ноги болят и протяжно-выкручивающе ноют. Спасти сына. Яли не имеет права его потерять, их с Франом долгожданного ребенка, маленькое чудо, произошедшее вопреки плохой совместимости. Что, если больше у них не будет детей?.. Поселение. В эту ли сторону? Он идет, идет, идет, заставляя себя не думать о боли. Начинает светать, значит — почти пять утра. Пространство редеет, становится не черным, как прежде, а серым. Вскоре взойдет солнце, а он все так же блуждает. И непонятно — идет вперед или наматывает круги. Лес реже, растения — ниже. Поле. Это плохо. Так его легче обнаружить, но Яли настолько устал, что ему все равно, поймают или нет. Он просто хочет спасти ребенка и увидеть Франа. И вскоре он натыкается на стадо коров в лугу. Значит — поселение близко. Это добавляет уверенности, сил и мотивации. Вперед! А за холмом и правда зелено: то тут, то там, крыши домов. Люди! Он уже представляет, как доберется до первого обжитого двора, как будет просить о помощи и приюте, после скитаться в поисках Франа. Яли уверен, что найдет. Уверен, что их проблемы кончатся, что они сумеют убежать еще дальше. Туда, куда не дотянутся руки властей Сотты. И он готов жить хоть в землянке. Главное — в безопасности, с Франом и их будущим сыном. Он уверен, что… Гудок, сирена. Резко. Воздух из легких, машина сбоку. Впереди — из зелени — выезжает еще одна. Яли рывком кидается в сторону, спотыкается — катится вниз. В овраг. Его нашли. Он цепляется за траву, поднимается, задыхаясь от паники. Голоса, крики, вой сирены, ближе, еще ближе, рядом. Он поднимается, бежит со всех сил, но машина его опережает, преграждая путь. Вторая — сзади. Он в ловушке, нет смысла сражаться, за сопротивление его срок удвоят. Но Яли продолжает бежать, уже от людей в форме. Его ловят практически сразу. Заламывают руки за спину, а Яли кусается, кричит. Не верит. Так не должно быть. Его осуществленная мечта о свободе слишком быстро кончилась. — Прекрати рыпаться, иначе подстрелю! — рев у уха, и как доказательство, прохладное дуло пистолета упирается в шею. Яли уворачивается. — Ведите его к машине! Его грубо заталкивают вовнутрь и куда-то везут. Яли не успевает опомниться. Из-за паники и осознания безысходности положения его трясет. Он забивается в угол, смотря в одну точку. Что теперь будет? Где Фран? Вскоре на второй вопрос ответ находится сам по себе. Транспорт останавливается, хлопают дверцы. Яли выглядывает в окно и видит скопление других машин и много военных. Среди них… Фран. Не связанный. Рядом с ним человек в форме командира, на лицо похож на отца его супруга. Это он и есть. — …Привезли. Оперативно сработали, — знакомый альфа хмыкает. — Условия те же, Франкард. Я не хочу, чтобы моего сына и внуков из-за твоего побега понизили в уровне. На мою репутацию это, знаешь ли, тоже повлияет. — Я понимаю, — безэмоциональный голос Франа, от звучания которого замирает сердце. Альфа жив, это самое важное. — Тогда сделаем виноватым этого омежку, — командир взмахивает рукой в его сторону. — Скажешь, что он из-за ревности вколол тебе что-то и вывез, а ты ничего не понимал. Но когда понял, то быстро среагировал и сам поймал и обезвредил нарушителя закона. Анализы построим, мои ребята подтвердят, что его поймал ты. Тебе за это дадут вознаграждение и вернут на службу. Но если ты не сделаешь по моему плану, то сгниешь вместе с ним, — голос альфы звучит жестко и со злобой. Яли вслушивается, руки дрожат. — Если бы мой сын так не любил тебя, я бы самолично всадил пулю тебе в лоб за то, что ты посмел опорочить его и подставить. Считай, что это твой шанс на исправление. Больше такого не будет. — Я согласен, — с тем же внешним равнодушием твердо произносит Фран. Так, что слова его отражаются эхом по окресностях и заседают прямо в сердце. Больно. А что, Яли мог ожидать, что Фран выберет гибель рядом с ним вместо нормальной жизни? «Он не мог от меня отказаться», — не верит он. — «Фран рискнул всем, сбежав со мной, и… нет, он согласился, чтобы был шанс потом меня вытащить из тюрьмы. Точно! Если бы он пошел со мной, мы бы оба попали в западню. А так есть шанс на спасение», — догадывается Яли. Он всматривается через тонированное небольшое окошко, рассматривая лицо Франа и запоминая каждую черту. Возможно, он видит его в последний раз. — Омежку отвезти к ближайшему отсеку и немедленно привезти его пожизненное заключение в исполнение, — приказывает командир. — Будет без суда. Я и есть тут правосудие. — Разрешите мне и моей команде разобраться с этим! — выдвигается один из солдат. — Хорошо, Кайзен. Ты знаешь, что делать. — Есть, сэр! Приказ будет исполнен! Яли с замиранием сердца наблюдает за Франом, который даже не смотрит в сторону машины, в кузове которой он находится. Неужели им и попрощаться не дадут? Почему же Фран такой безразличный и не просит о последнем разговоре? Яли все надеется, что ему дадут обнять альфу или хотя бы сказать на прощание пару слов, но этого не происходит. К нему в кузов забираются трое военных, еще двое на передние сидения. Все рассаживаются по местах. Машина едет. Ему становится дурно. Сердце гулко стучит, оно — непослушное — не верит, что его обманули, что любимый выбрал выгоду и взвалил все последствия их общего преступления на него. Яли старается не думать об этом и успокоиться. Не выходит. Ему так страшно, как не было никогда прежде. И больше всего страшит неизвестность. — А он симпатичный, — противно-слащавым тоном говорит один из солдатов. — Блондин с зелеными глазами, редкий вид. Хм-м. Может… — и прикасается к бедру Яли, поглаживая, от чего он крупно вздрагивает и морщится от омерзения. — Оставь его, он беременный, нюх потерял? Нельзя трогать беременного омегу, — прерывает его, видимо, старший: голосом грубым и знакомым. Именно этот тон Яли слышал, когда прятался под корнями дерева у реки. Воспоминание — кадром среди пустоши. А солдат не сразу, но убирает руку, раздосадованно вздохнув. — А ты чего больше не противишься, пташка? — обращается уже к нему «старший», с заметным смешком на последнем слове. — Интересная у тебя татуировка. Любишь нарушать, смотрю? Если бы тебя судили в Сотте по правильному, за это дали бы в довесок два года срока. Яли безразлично переводит взгляд на говорившего, встретившись со светлыми-светлыми глазами. И уже после осознает услышанное, опуская голову обратно, на руки, сложенные на коленях. Тату… Как обет верности, данный когда-то законному мужу, и так же безбожно нарушенный. Оно напоминает в который раз об совершенных роковых ошибках, так сильно жжет, что его хочется содрать вместе с кожей. Ногтями. …Дорога неровная. Яли то и дело подкидывает. Трясет, но сам он спокоен. Настолько, что чувствует себя неживым предметом. Мешком, набитым разной гадостью, который с легкостью можно перетащить, выбросить в реку или пристрелить. Только один маленький просвет напоминает, что терять себя не время: где-то внутри, среди мусора из лжи-предательств-разочарования, есть огонек. Крохотное существо, которое если и выживет, то не увидит лицо своего папы. Да и сам Яли не сможет подержать ребенка и на руках — того попросту отберут и отправят в приют к «первым». А хуже, чем жизнь среди уровня «первых» — только смерть. Хотя… и она по сравнению — всего-то избавление. Яли предчувствовал, что его ждет расплата. За эгоизм по отношению к людям, за ложь самому себе, осознанные измены. Он верил в правило бумеранга, но понятия не имел, что все содеянное вернется ему в таком виде: крахом счастливого «завтра». И не только его собственного, а и нерожденного еще сына. Есть ли смысл барахтаться птице, которой отрезали крылья? Не проще ли пасть, истечь кровью и ею же захлебнуться? Не проще ли избавить ребенка от жизни среди изгоев — забрать с собою в иной мир? Нет. Не проще. Он сжимает кулаки, челюсти и смотрит исподлобья на одного из солдат. Мысли о сыне заставляют его ощутить немую злость на себя же и желание бороться. Это еще не конец. «Я обещаю тебе, маленький», — он мысленно обращается к ребенку. — «Папа сделает все, чтобы ты выжил. И что бы ни произошло…» — машину резко подкидает на очередной яме, и от этого Яли вздрагивает, запоздало хватаясь за лавку рукой. Кажется, он случайно прикусил щеку. — Осторожнее, пташка, — усмехается сидящий напротив альфа. Яли впервые за все время поднимает голову и смотрит прямо в глаза. После на лицо, проходясь взглядом по грубым резким чертам неприятного на вид солдата. Однако глаза у него со смешинкой: этого солдата будто забавляет наблюдать за беспомощным узником. Если бы Яли знал, где именно будут исполнять его приговор, какая там будет местность и условия, он бы спланировал хоть что-то. Шанс есть всегда. — Куда меня везут? — охрипшим от долгого молчания голосом произносит Яли. Его игнорируют. — Эй, ты! — Кайзен, — в ответ низким тоном. — Я Кайзен, пташка, — и смотрит в глаза. Так они и сидят. Яли из упрямости не разрывает зрительный контакт, изредка моргая от того, что машину подкидывает. Его снова перебарывает апатичная усталость, но внутри страх неизвестного возрастает в разы. В горле ком. Да, Яли знал, что за глоток свежего воздуха придется платить. Но надежда на лучшую жизнь с любимым человеком оказалась сильнее опасений. Вполне логично, что сейчас его поймали, разлучили с Франом и везут в тюрьму. Пожизненное заключение, вот, что его ждет. Если, конечно, его не убьют в первые месяцы жизни в нелюдских условиях тюрем. Чтобы выжить там, нужно быть выносливым и удачливым. И в довесок уметь защищать себя и добывать пищу. Иначе ожидает его смерть от голода или же от руки «сокамерника», который потом его же разделает и съест. В Сотте ходят слухи, что каннибализм для подземной тюрьмы — обыденное явление. Чтобы не умереть, некоторые готовы пойти на все. Границы гуманности и морали там стерты. Его подташнивает от переживаний и постоянной тряски. Он силится сдержать приступ тошноты, прикрывает рот, щурится. — Приехали! — голос с водительского сидения. Машина останавливается, гул мотора стихает. Пара солдатов вытаскивают Яли наружу, крепко держа за руки. От яркого дневного света он слепнет на мгновение и щурит глаза, желая смахнуть слезы. Зелено. И солнце вверху, небо голубое, не серое. Это не Сотта. Вокруг нет зданий, только открытая местность, травы и кусты. И странный металлический круг на земле перед ним, метра три диаметром. Люк? Вход в подземелье? — Никакой тюрьмы не существует, — хмыкает представившийся ранее Кайзеном солдат. — Непригодных властям, тех, кто совершил преступление особой тяжести или побег, приказано убивать или сбрасывать недобитых в такие вот котлованы, где вас заживо потом съедят крысы. Если бы правда открылась, в Сотте бы начался бунт. Думаю, понимаешь, какая судьба тебя ждет? Яли холодеет, сглатывая, и наблюдает, как со скрежетом открывается вход в «котлован». Ком в горле блокирует дыхание. Горечь переполняет грудь, но со слезами не выходит. Это…все? Части внешней ржавой крышки разъезжаются. Внутри темнота. — Глубокий, если повезет, сломаешь шею при падении и умрешь быстрее, — с холодным спокойствием говорит Кайзен. — Зачем ты ему все это объясняешь? Пристрелим и все, чтобы не мучился, — вмешивается другой. Ужас сковывает его так, что не пошевелиться. От груди и к конечностям расходится леденящая волна. Дрожь. Он дергается, проверяя крепость хватки. Сильно держат. Вооружены. Даже если он вырвется и побежит, его тут же пристрелят. — Выбирай сам: быстро или медленно, — Кайзен смотрит в глаза и хмурится. — Я… я сам, не надо стрелять, — непослушным голосом шепчет он. Мысль, что он сможет как-то выбраться из котлована, дарит секундную надежду. Его подталкивают к отверстию в земле и у края отпускают. Он слишком сильно дрожит. — Попробуешь сбежать, я не промажу, — один из военнослужащих наводит на него дуло пистолета. Слышится взвод курка. Яли смотрит в черноту, готовый ступить вниз, но его перехватывает за предплечье Кайзен со словами: — По лестнице, дурной, — и указывает на одну из лестниц. — Каждый получает по деяниям своим, запомни это, пташка, — продолжает альфа, пока Яли спускается вниз, хватаясь непослушными руками за ржавое железо. — Прощай. Яли в последний раз смотрит на голубое небо, и в этот момент оно особо прекрасно. Стоит ли умереть за право увидеть настолько чистое небо? За глоток свободы и за краткий, но яркий полет? Да. Он не жалеет. Яли спускается все ниже, смотря вверх на синеву. Превратиться в птицу бы сейчас да вспорхнуть вверх… но он не птица. У грешных не растут крылья. Их место — под землей. В аду. Что-то невыносимо-горькое скручивает грудь, из горла рвется хрип — небо вверху исчезает за железной крышкой. Задвигается. А вместе с небосводом исчезает свет. И надежда на спасение тоже. Но сознание не сдается, борется, и Яли под влиянием секундного порыва устремляется вверх. Лестница ненадежна. Кажется, вот-вот обрушится, но он упрямо передвигается. Темно. Воздуха не хватает, Яли задыхается от страха и неизвестности. Вверх. Ступенька, еще одна… скрежет. Опора под ногами внезапно исчезает. Яли цепляется рукой за железо, но вспотевшая ладонь соскальзывает, и он ощущает, как падает вниз. Полет недолгий — он приземляется на что-то неровное и твердое. Не больно — страх ведь сильнее боли. Яли лежит некоторое время и боится пошевелиться и обнаружить, что что-то себе сломал. Однако в нос ударяет вонь. Трупный смрад. Если сюда сбрасывали преступников, то… Он затаивает дыхание и ощупывает неровности под собой, осознавая, что лежит на костях. Тут повсюду трупы, он не видит их, но чувствует. И чует. Подавляя приступ тошноты, Яли в панике ползет в сторону по костях и разлагающихся останках людей, ползет до тех пор, пока не натыкается на стену. Вжимается в нее спиной и сильно трясется. Выбраться. Нужно выбраться. Он ощупывает стены, прижимает воротник рубашки к носу, но все равно задыхается от смрада. Под ногами хрустит чья-то кость. Яли больше не может сдержать тошноту, его лихорадит от ужаса и осознания, что вокруг мертвые люди. Его тошнит прямо на их останки. Он долго откашливается и трет губы рукавом. Яли внушает себе, что звуки ему слышатся, но те становятся отчетливее и ближе. Крысы по сравнению с трупами не так страшны. Но… — Пи-ить, — тихий хрип замогильным голосом. «Мне послышалось, послышалось, тут точно никого нет», — он в ужасе округляет глаза и всматривается в кромешную тьму. Ему слышится хруст костей и чьи-то хрипы. Это крысы. Точно они. Это же не может быть… В этот момент его резко хватают за предплечье. — Еда, — он этого шепота он холодеет и кричит так, что не узнает собственный голос. Яли вырывается, нащупывает под собой большую кость и выставляет вперед. — Не подходи! Я не дам себя сожрать! — он кричит это, в отчаянии размахивая костью. — Есть, прошу… — хрипы и надрывный оглушающий кашель. Судя по звукам, с кровью. Этот человек явно тут не первые сутки, и он слаб. Умирает, но отчаянно цепляется за жизнь. Но в этот момент Яли не думает о сострадании, в его мыслях вертится одно: если этот человек ослабел, то есть шанс отбиться. Готов ли Яли, как этот несчастный, есть разлагающиеся тела ради выживания в припадке голода? От этой мысли снова тошнит, сильно кружится голова. Ему мерещится, что он вот-вот упадет или сойдет с ума. Темно, хрипы полутрупа рядом, зажатая кость в руке. Это похоже на бесконечность. Сущий ад. И, скорее всего, ему не выбраться отсюда живым.