Вторая жизнь чайки

Сижу за столиком в уличном кафе. Паршиво. Думаю. Паршиво думаю. А если быть более точным, то я до сих пор настолько в шоке, что паническое метание мыслей никак не удается выстроить во что-то хоть сколько-нибудь связное. По каменной мостовой, обтекая столики, заставленные винными бокалами, и галдящих горожан, разместившихся на колченогих разномастных стульях, двигается бесконечный поток людей или нелюдей? Кто они? Кто они эти существа вокруг меня? И кто теперь я? Я не могу пить вино. Я не должен пить вино! О боже! Поэтому передо мной всего лишь чашка чая. Я голоден, но тошнота, которая одолевает меня с самого утра, препятствует потреблению любой пищи. Ну ладно, будем считать, что я сыт густым морским воздухом. Радуйся же! Ты на море не был целую вечность. Ты нигде не был уже лет десять. Ты весь ушел в движение от дозы до дозы. Вся твоя жизнь свелась к вопросу — где достать? А теперь ты свободен. Ни ломки, ни свербящего желания. Ты свободен. Твое тело чистый лист. Ты ли не мечтал об этом? Об избавлении? Только мысль об абсолютной чистоте, удерживает меня в здравом уме. Минута за минутой, час за часом, день за днем я пробую смириться со своим нынешним положением, потому что, если отбросить панику и хорошенько подумать — все это не такая уж и большая расплата за возможность начать новую жизнь. Рыжий свет вечернего солнца неожиданно загораживает крупная фигура. Несколько мгновений она нависает надо мной, а потом начинает сгибаться и складываться, пока не умещается на хлипком стуле напротив. Костюмчик на нем сидит как следует, не поспоришь. Артур, блин, повелитель мечей! Ха-ха! Мой муж! Сейчас просто сдохну от смеха. Хотя, я, вроде, уже сдох. Что странно — не от передоза. Не верьте — смерть вовсе не выход. В моем случае, смерть — это дверь в непонятную хрень. — Привет, — будто нехотя говорит он, сверля меня пристальным взглядом. — Привет, — в тон ему так же нехотя отвечаю и я. — Почему ты здесь? Почему не в постели? Закрываю лицо ладонями и закатываю глаза. Матерь божья! Опять все по-новой! — Я всего лишь перешел на другую сторону улицы, — так, не бесись, успокойся, этого коня не прошибить никакими скандалами. — Мне надоело лежать. Надоела моя спальня, кровать и стены. Я чувствую себя уже достаточно хорошо, чтобы не рассыпаться от небольшой прогулки. — Но доктор сказал… — Доктор всего лишь дал рекомендации! Не забывай, что я тоже его слышал. Может сам попробуешь безвылазно в комнате просидеть пару-тройку недель? А я посмотрю, что ты тогда скажешь. Он удивленно приподнимает брови, рассеянно теребит ручищей бумажную салфетку и продолжает сверлить меня взглядом. — Ты ел? — Почти. Пару яблок на обед и кашу утром. Еще тошнит. Артур озабоченно вздыхает и хмурит брови. Молчим. Я понятия не имею, о чем с ним разговаривать. Хотя нет, есть одна мыслишка. — Послушай, раз у меня сейчас столько свободного времени, я хотел бы кое-чем заняться. — Насколько я помню, у тебя всегда было достаточно свободного времени, а не только теперь. Упс! Промашечка вышла. Ну ладно, использую свою коронную отмазку: — Я же ничего не помню! У тебя тоже проблемы с этим? — С чем? — С памятью? — спрашиваю невинно и отхлебываю остывший чай. Артур недовольно сопит. Салфетка в его руках скоро превратится в пыль. — Это так странно… — начинает он и вдруг замолкает, будто не может подобрать нужных слов, а я настораживаюсь. — Что странно? — Как ты смотришь на меня совсем по-другому? — А это плохо или хорошо? — Пока не знаю. Если честно… В прошлом твое слепое обожание угнетало меня. Мы с тобой еще перед свадьбой договорились, что каждый будет сам по себе. — Хорошо же мы были сами по себе, — не удерживаюсь я от шпильки, указывая взглядом на свой живот, слегка выпирающий из-под майкой, и покрываюсь мурашками отвращения. — Наследник — всего лишь часть сделки, — отвечает он со всевозможным терпением в голосе. — Хватит дергаться уже. — Видимо, он все же заметил мою невольную дрожь, а может вспомнил, как я орал, когда обнаружил ЭТО в себе. — Разве для омеги не естественно твое положение? — Я бы поспорил на счет естественности, — отворачиваясь пробурчал я. — Что ты там шепчешь? — Да так, не важно. Так что насчет моей просьбы? — Я пока не услышал в чем она заключается. — Я… Я хочу сходить на пленэр на побережье, но у меня ничего для этого нет. Краски там… кисти… Холст? — я замолкаю, потому что лицо Артура постепенно вытягивается так, что я боюсь за его челюсть — как бы не закатилась под стол. — Постой! — Он наконец-то берет себя в руки, но его широкие брови по-прежнему изображают удивленный домик. — С каких пор тебя это интересует? Что ты вообще можешь? — Что могу, не твое дело. Представь себе, что у меня открылся внезапный дар. Ага! После удара головушкой, что только не случается. По крайней мере, я хочу всего лишь попробовать что-нибудь написАть. Он трет лоб и раздраженно барабанит по столу пальцами. — Хорошо. На выходных поедем на нашу виллу. На всякий случай, если ты не помнишь — она находится как раз на побережье, а по дороге заедем в художественную лавку и купим все, что тебе требуется. — МЫ поедем? Мы вместе?! — Да, вместе. Очень уж хочется посмотреть, что у тебя выйдет. *** Этот мужик, который мне, простигосподи, на букву М, действительно поперся со мной на пленэр. Он дышал мне в спину, пока я выбирал в лавке кисти и бумагу, а когда дело дошло до красок, встрял в разговор с продавцом, чтобы уточнить не вредны ли они для беременных. Он заставил меня поесть, как только мы приехали на виллу — суп и овощи. Я надеялся, он останется в доме и закопается в свои ненаглядные бумаги, но Артур предпочел следовать за мной, пока я выбирал подходящий для запечатления вид. Он бурчал, что ходим мы слишком долго, и настойчиво интересовался, чем мне не угодила ближайшая возвышенность. Теперь он сидит на песочке неподалеку и тяжко вздыхает, потому что я никуда не тороплюсь, рисую в свое удовольствие, а ему, видите ли, скучно. Сам виноват. После очередного душераздирающего вздоха за спиной, я разворачиваюсь и швыряю в Артура карандашом и попадаю ему точнехонько в лоб! — Прекрати уже это представление. Я тебя не заставлял за собой идти. Как при команде старт он резко подбирается и встает, всего пара мгновений и он уже рядом нависает в любопытстве над этюдником, загораживая работу и тем самым мешая еще больше. Лучше бы я и дальше игнорировал его присутствие. — Прости, — без капли раскаяния в голосе извиняется Артур и пытается потрогать пальцем свежий слой краски. — Но это же замечательно! Обалдеть, как здорово! Это правда ты нарисовал? — Эй, не трогай! — я бью его по руке, и он виновато прячет ее за спину. Видимо совесть все-таки есть, а вот мозгов, чтобы не задавать тупеньких вопросов, недостаточно. — Нет, вместо меня постарался мой невидимый друг Тиабалду, он у нас главный художник. Сам понял, что спросил? Ты же не отходишь от меня ни на шаг! — Сдаюсь, — Артур поднимает руки и обезоруживающе улыбается. — Ступил немного. А кто такой Тиабалду? С тяжелым вздохом закатываю глаза и не удостаиваю его ответом, однако это не остужает пыл моего так называемого муженька. — Я одного не понимаю. Ведь это же здорово, очень здорово нарисовано! Откуда вдруг мог взяться этот талант? Нет, даже более того! Откуда могло взяться мастерство? — Спасибо, конечно, но ты же прекрасно знаешь — я ничего не помню. Наша с тобою жизнь похлеще любого мыльного сериала, — нервно хихикаю я. — Наверное, я раньше рисовал, может быть в школе, до того, как мы встретились. Кстати, как давно мы встретились? — Лет пять назад, — рассеянно отвечает он и, вдруг, приближает свое лицо к моему. Очень близко. Я теряюсь. Впервые обращаю внимание, что его глаза серые и яркие. Взгляд пробирающе острый. Он будто пытается забраться мне в черепушку и прочитать мечущиеся там мысли, прочитать меня. — Ну вот, видишь. Ты вполне можешь многого обо мне не знать, — я поднимаю руку, упираю ее в Артурову грудь и выталкиваю его из своей зоны комфорта. — Потеря памяти тебя сильно изменила. — Считаешь? — Считаю. — Да? А что не так? — Так просто и не объяснишь. Наверное, все. То, как ты двигаешься, как говоришь, как смотришь. — Он больше не пытается сократить расстояние между нами, но и далеко не отходит. Густой морской ветер безуспешно пытается пригладить его темные жесткие волосы. Наконец-то чужой взгляд отпускает и рассеянно переносится на водную гладь. Пользуясь возможностью, я рассматриваю Артура, но вижу перед собой утес — упрямый, гордый, непробиваемый — скалу, которая может стать опорой, либо засыпать тяжелыми валунами. — Я толком не знаю как это объяснить, — после короткой паузы, тем временем, продолжает Артур. — Ты как будто другой человек. — А каким я был? — Мне давно хотелось задать этот вопрос, но подходящего случая не предоставлялось. — Между нами не было любви, как ты уже знаешь. Точнее, с моей стороны ее не было. Брак — как навязанный контракт, и такое случается. Но я, наверное, так и не смирился, а ты… Даже не знаю толком, мы редко с тобой разговаривали по душам. — Ну, я же не был каким-нибудь монстром? — Нет, конечно. Ты был обычным. — Разве это плохо? — Если под обычным понимать типичным, то, наверное, да. — Я думаю, что мы все обычны или типичны. Мы повторения множества множеств. Наш мир крайне скуп на новое, не считаешь? Для вселенной мы что эти чайки — беспокойные и галдящие создания, неотличимые друг от друга. — Чайки могут думать по-другому, — он лукаво щурит глаза и мягко улыбается, а я подавляю желание улыбнуться ему в ответ. Мгновение, и он снова оказывается слишком близко, его рука бесцеремонно забирается под край моей футболки и обустраивается обжигающе-горячей ладонью на выпирающем шарике живота. От неожиданного прикосновения я покрываюсь зудливыми мурашками и растерянно хватаю ртом воздух, пытаясь совладать с мыслями и собой. — Нам пора, — тем временем спокойно произносит он, словно не замечая моего замешательства. — Не стоит пропускать ужин. Поспешно отворачиваюсь, пряча лихорадочность щек, стряхиваю его руку и начинаю суетливо собираться. До дома мы идем в полном молчании, а над нашими головами в счастливо-синем небе пролетают крикливые чайки.