Тот ещё цветочек

      Под покровом ночи, едва Махидевран явилась в покои к Падишаху, Ибрагим осторожно выскользнул из своих комнат и, убедившись, что за ним не следят, вышел в сад к тому самому месту, куда пригласил свою возлюбленную. Он заметно нервничал, отчасти из-за страха, что Хатидже и вовсе не придет, а отчасти из-за боязни, что кто-нибудь их заметит. Несколько раз он оглянулся, затем замер и прислушался — где-то за высокими розовыми кустами, потерявшими свою листву, послышалась знакомая поступь. Лицо женщины было скрыто плотным капюшоном, но он все равно узнал ее, ибо выучил наизусть звуки ее шагов, дыхания, даже то, как падают тени на ее лицо, Ибрагим запомнил. Султанша остановилась, обернулась несколько раз и шумно выдохнула. Перед ним она не стала скрывать волнения, да и какой в этом был смысл?        — Госпожа, — хранитель начал разговор, — я и не надеялся увидеть вас вновь. Уже давно я не ведаю покоя, думая о вас, тоскуя по вам. Пламя любви медленно поедает меня, я тлею в нем подобно крошечному угольку в кострище. Сколько еще это продлится? Я не могу и думать о том, чтобы подставить вас под удар, не дай Аллах начнутся пересуды… Повелитель заметил печаль в моих глазах еще до похода, он взял с меня обещание, что я расскажу ему о девушке, ставшей причиной моей грусти, и вот давеча напомнил об этом. Если я солгу ему, то невинная девушка пострадает, а ее семья окажется в сложном положении. Если я скажу правду, то лишусь всего, что имею, а ваша жизнь станет еще труднее, чем прежде. Мне так жаль, моя султанша, но здесь нет правильного выбора, — горечь в его голосе была неподдельной, и тяжелые настроения невольно передались Хатидже. Она молчала, не была готова ответить сразу, но безмолвие меж ними было напряженным, а не уютным. Необходимость принять решение повисла в воздухе.        — Мне нужно подумать, Ибрагим. Ты сгущаешь краски. Если уверить нашего Повелителя в непорочности и искренности наших чувств, то он может пойти навстречу. Знаю, для тебя Сулейман в первую очередь правитель, довольно жесткий и несгибаемый, но он умеет быть и другим. Когда речь зайдет о моем счастье, он не станет препятствовать. Тем более… Ты не чужой ему, Ибрагим. Брат считает тебя талантливым, умным, прислушивается к тебе. Пускай ты считаешь себя неровней мне, думаешь, что все еще остался мальчиком-рабом, приглашенным в дворец играть на скрипке, но все вокруг видят тебя фаворитом Падишаха, человеком с большим будущим. — Она говорила о важных и славных вещах, но не было в интонациях радостного настроения. Словно нечто обыденное Хатидже обсуждала перспективы возлюбленного, пока хранитель покоев глядел на нее во все глаза. Ему было в новинку слышать подобное, еще и от женщины. Еще более задумчиво и печально султанша добавила, — в одном ты прав, стоит прекратить встречи, случайные и намеренные, прекратить взгляды в сторону друг друга. Мы были неосторожны, кто-то мог заметить. Сулейман должен узнать о наших чувствах и намерениях от нас самих, но не прямо сейчас. Подумай об этом, Ибрагим…        Молодая госпожа круто развернулась и быстро засеменила прочь. Ага так и стоял, ошарашенный ее речью. Она, казалось, и вовсе не прониклась его словами о чувствах, о боли, о страхе, но предлагала выход, кой Ибрагим совершенно не рассматривал. Да, Хатидже была права. Пускай его рядят в дорогие одежды, поручают важные задачи, позволяют присутствовать на совете, где решается судьба мира, но он все еще чувствовал себя тем мальчиком. Мальчиком Тео, привезенным из Парги, захваченным в плен, обращенным в ислам в десять лет. В те дни страх неизвестности и голод сменились мягкой рукой Нилюфер-хатун, что приютила его, дала образование и высоко оценила таланты будущего протеже Шехзаде Сулеймана. И с того самого дня, как Нилюфер, женщина с ласковыми ладонями, не знавшими тяжелой работы, и добрым сердцем, пригрела его, прижала к груди, называя сыном, Тео не покидала боязнь, что это лишь притворство, что Хатун ищет выгоды от него, что та заранее просчитала его судьбу, а теперь пытается извлечь пользу из трат на нищего мальчика-раба. Ибрагим умел быть благодарным, но доверие к миру потерял слишком давно, чтоб впустить несчастную вдову в свое сердце, чтоб искренне назвать ее матерью, чтоб поцеловать ее руку с любовью, а не из чувства долга. И в этот вечер, когда Ибрагим почти уверился в необходимости принять свою судьбу, вернувшись в Паргу, бросив все достижения и привилегии, лишь бы забыть о Хатидже и не рисковать ею, сама султанша говорит ему столь удивительные вещи. Он не считал себя равным ей или Сулейману, никогда не считал. Законы жизни, познанные ещё в детстве, не оспаривались им ни разу, даже в те моменты, когда Ага сталкивался с очевидным их нарушением. Если ты сын рыбака, то сам тоже станешь рыбаком; сын мясника станет мясником; сын торговца — купцом, и так далее со всеми делами и семьями. Греческие земли были патриархальны, сословия и преемственность выделялись слишком ярко, чтоб Тео хотя бы раз в своей жизни задумался о возможности пойти по другому пути.       Ибрагим, не помня себя, дошёл до скамейки и сел. От удивления у него приоткрылся рот, глаза смотрели в пустоту, а в голове шевелилось слишком много мыслей одновременно, чтоб довести до конца хотя бы одну. Хранитель султанских покоев только сейчас осознал себя, осознал, что уже давно нарушил те самые незыблемые правила, впитанные с молоком матери. Он не стал рыбаком. Турки забрали его из дома в десять лет, дали крышу над головой, веру, образование, работу. Одинокая вдова давала ему любовь просто так, даже не спрашивая, кем он был и чем занимались его родители. Ей было все равно. Нилюфер помогла отреставрировать скрипку его матери, почти не задавая вопросов. Просто потому что захотела сделать это, а не от знания, что мать Ибрагима умела играть на этом инструменте. Молодой человек почувствовал себя самым глупым и слепым созданием на земле. Прохладный ветер коснулся его лица, утонул в бороде, и грек поежился, вспоминая, что на улице все ещё зима, что уже давно ночь, и ему нужно вернуться в свои покои.

***

      Жизнь в старом дворце была скучна и однообразна, особенно для такой яркой женщины как Хюррем. Никто не относился к ней с почтением, невзирая на рождение сына, большинство предпочитали и вовсе не замечать её, словно превращаясь в тени людей, которыми они когда-то были. Русинка страдала от тоски, от одиночества, она уже тысячу раз прокляла себя за несдержанность и глупость. Каждую ночь ей снились кошмары, от которых Александра просыпалась в холодном поту. Она видела своего Мехмеда, каждый раз он или оказывался на грани смерти по вине Махидевран или просто не узнавал родную мать, и неизвестно, что пугало рыжую больше. Не имея никаких других дел, бывшая любимица султана принялась думать. Она слишком легко поначалу пережила смерть родителей и попадание в новую страну, власть и богатство, коих дочь полунищего пастора, естественно, была лишена, и они манили женщину со страшной силой, заставляя отринуть и правила приличия, и здравый смысл, и даже помощь тех, кто окружал её все это время. Но теперь времени осмыслить это у нее было предостаточно, и впервые за два года Александра испытала жгучий стыд. Подумать только, она, дочь священника, так легко отказалась от своей веры и легла под чужого мужчину, под того, кто не был ей супругом и не собирался им стать! Перед глазами так и стояло осуждающее лицо отца и разочарованное матери, ведь они столько лет потратили на ее воспитание, думали, что смогли вырастить достойную девушку, а она оказалась распутной и продажной, обманувшись дорогими украшениями, мягкой постелью и вкусной едой. Еще и потеряла все это по собственной глупости. И сына ведь родила вне брака, да случись такое на родине — ее мигом бы заклеймили, стала бы позором для всей семьи.        В этих тягостных размышлениях Хюррем проводила большую часть своего времени, все чаще отказываясь от еды, становилась бледной и притихшей. Она корила себя за бездумность, то и дело поминала покинутый Рогатин, вспоминала близких и Мехмеда. Болезненная ревность пронзала душу русинки как раскаленный прут. Неужели он вырастит таким же как его отец, в этих мерзких османских традициях? Неужели будет предаваться утехам с десятком женщин, вместо того, чтобы соединить душу с одной и быть ей верным? С каждой такой мыслью настроение девушки становилось все гаже и противнее. В один из дней роксоланка не заметила, как закружилась голова и перед глазами потемнело. Удар смягчился подушками, лежащими под ногами, а вскоре она пришла в себя от едкого неприятного запаха. Над ней склонилась морщинистая женщина почтенных лет с тугой седой косой и хитрой улыбкой. В непонимании Хюррем села, и ее тут же обрадовали вестью, что наложница ждет ребенка. Еще неделю назад рыжевласая бы плясала от счастья, ведь это было шансом вернуться в Топ-Капы, к Сулейману, к сыну, но теперь она обеспокоилась и своим будущим и будущим этого ребенка. Конечно, сделанного не воротишь, целомудрие не вернешь, но и рисковать возможной потерей второго малыша Хюррем не хотела. Пока она, уставившись в никуда, размышляла о возможных перспективах, вокруг нее ворковали служанки и даже перевели ее в покои получше, обещав беременной женщине наилучшее питание из всех возможных.        На следующий день, как гром среди ясного неба для всего старого дворца, явилась Афифе-хатун. Повелитель узнал об интересном положении своей бывшей любимицы и приказал приставить к ней его кормилицу, дабы та занялась воспитанием строптивой наложницы и подготовила ее к появлению на свет еще одного наследника османской династии. Этому был не рад никто. Даже те слуги и рабы, что не имели к Хюррем абсолютно никакого отношения, вздрогнули и притихли. Жесткий и строгий норов Афифе многие помнили еще со времен правления Селима, и не один десяток женщин и евнухов оказались во дворце слез по настоянию именно этой влиятельной дамы. Не успев передохнуть с дороги, кормилица Падишаха тут же принялась донимать проверками кухни, прачечные и многие другие службы дворца, удостоверяясь, что Эдирнекапы в надлежащем для ее жизни состоянии.        К своей новой воспитаннице черноволосая хатун сорока лет явилась только вечером, рассчитывая помучить ту ожиданием. Афифе отлично знала, какие слухи ходили о ней и как ее «любили» окружающие. Железной и бессердечной, вопреки сплетням, она все же не была, однако прославилась именно этим, вынося строгие наказания наложницам и не боясь отшлепать даже Шехзаде Сулеймана, если тот проявлял непочтительность к старшим. Что и говорить — Падишах сам ее побаивался с детских лет, твердо уверенный, что ни одно его прегрешение не скроется от вездесущей няни, а затем последует справедливая, но суровая расплата за содеянное. Никто и никогда более не удостаивался подобных привилегий — карать и миловать султанскую семью. Поговаривали, что Афифе была тайной наложницей покойного Селима Явуза и родной матерью Сулеймана, но из-за политических дрязг пришлось выставить ее простой служанкой, а Шехзаде достался на воспитание крымской госпоже. Конечно, это были лишь гнусные слухи, не имеющие ничего общего с реальностью, но они лишь укрепляли образ неумолимой женщины, коей все было нипочем.        — Хюррем-хатун, — произнесла женщина со всей строгостью, едва войдя внутрь комнат, где обитала будущая мать, — тебе уже известно, какое решение принял о твоей судьбе Повелитель?        — Да, — русинка несколько заторможено кивнула, — вы занимаетесь моим воспитанием до родов, а затем он оценит результат и вынесет вердикт.        Длинная трость из красного дерева свистнула в воздухе, больно кусая голень роксоланки. Так взвизгнула и потерла ладонью ушибленное место.        — Попробуй поприветствовать меня еще раз, Хатун, — Афифе недобро усмехнулась, уже прикидывая, как много ей предстоит работы с этой девицей. Конечно, физические методы были нежелательны из-за ее беременности, но несколько ударов по ногам еще никого не довели до выкидыша, поэтому кормилица султана не боялась навредить ей.        — Добро пожаловать, Афифе-хатун, — пробурчала хозяйка комнат, — очень рада познакомиться с вами, — интонации всячески доказывали обратное, — меня уже известили о решении Повелителя касательно моего будущего.        — Вот так гораздо лучше, — женщина кивнула, — что, даже не предложишь старухе сесть?        — Я бы предложила этой старухе выйти и никогда сюда не заходить, — едва Хюррем успела договорить, как ее снова ужалила трость, — извините, садитесь, конечно.        Новая надзирательница, как про себя окрестила ее роксоланка, ей совершенно не понравилась. Она была чем-то похожа на валиде-султан: тоже чернявая с большими внимательными глазами, на дне которых плескалось что-то очень жесткое, не позволяющее расслабиться в ее присутствии, и сама Афифе была пряма как жердь. С первого взгляда, особенно в сочетании с тростью, она не производила приятного впечатления, заставляя Хюррем гадать, отчего эту женщину так любит и уважает Падишах?        — Рассказывай, как докатилась до жизни такой, — кормилица Сулеймана сложила несколько подушек вместе и устроилась довольно мягко. Выражение лица ее стало заинтересованным и уголки губ дрогнули в подобии улыбки.        — Я совершила ужасный проступок, — наученная горьким опытом Хюррем тщательно подбирала слова, — я напала на фаворитку Повелителя, по моей вине она могла умереть. Падишах увидел это и приказал выгнать меня. Я очень расстроилась из-за этого, громко кричала и плакала, тогда у меня отобрали и моего Шехзаде.        — Совсем не похоже, что ты раскаиваешься, — Афифе лукаво усмехнулась.        Роксоланка фыркнула.        — Не фырчи, не лошадь. — Хюррем тут же понурилась на эти слова. — Продолжай говорить. Ты ведь не просто так на нее напала?        — Послушайте, Афифе-хатун, я уже и без вас отлично поняла, в чем я виновата, мне отвратительно вспоминать это и думать об этом, но совсем не из-за жалости и сочувствия к этой девушке. И обсуждать это с вами я не буду! Если так нравится собирать сплетни, можете узнать у любой наложницы, что тогда произошло. Вам все распишут в красках, можете не сомневаться!        Кормилица окинула ее жестким взглядом и с оттенками стали в голосе произнесла:        — Мне плевать на сплетни, меня интересуют лишь причины твоих поступков. От этого зависит, чему я буду учить тебя, хатун. Либо ты сама отвечаешь на мои вопросы, либо я заставлю тебя это сделать, и поверь, пара ударов палкой покажутся тебе раем в сравнении с другими моими способами разговорить невоспитанных рабынь.        Хюррем стало не по себе от угроз, она сгорбилась под гнетом леденящего душу голоса. Закусив губу, она ненадолго задумалась. Зачем она напала на Гюльнихаль? Что ее толкнуло на это? Будучи неуверенной в собственном ответе, русинка все же начала рассказ:        — Я знала эту наложницу гораздо лучше прочих. Мы были подругами когда-то, очень близкими. Но после того как я попала в покои Повелителя, между нами начался раскол. Гюльнихаль стала мне завидовать, подзуживала на глупости, в конце концов мы совсем разругались. Я в гареме подружилась с Нигяр-калфой, но та вдруг начала избегать меня, а когда я подошла, чтоб помириться с ней, обругала меня и рассказала, что Гюльнихаль пойдет в эту ночь к Повелителю. Я обиделась и разозлилась. Целую ночь думала о том, что все мои подруги оказались предательницами. Рано утром решила узнать у стражи, сколько Гюльнихаль была в покоях. И в коридоре с ней столкнулась. Что-то нашло на меня, так захотелось выплеснуть всю боль. Вот и… — молодая женщина неопределенно развела руками. Афифе слушала ее очень внимательно, кивая собственным мыслям.

***

       Гарем гремел от новости, что Хюррем снова в положении. Об этом узнали нынче утром, и новость жутко всех взволновала. Кто-то говорил, что девушку теперь вернут и она будет пользоваться прежними привилегиями, кто-то думал, что у нее просто отнимут еще одного ребенка, а кто-то, как Гюльнихаль, надеялся, что новость окажется ложью. «Кто знает, может быть, она решила всех обмануть, чтоб вернуться?» — новой фаворитке было легче думать об этом в таком ключе. Она помнила Александру другой, простой и веселой, трудолюбивой и надежной. В детстве казалось, что они останутся подругами на всю жизнь, но жизнь над этим посмеялась. «И как все сложилось бы, если бы не нападение?» — размышляла одалиска, вспоминая прежние дни, но без тоски. На родине у Марии ничего не было: мать умерла родами, отца задрал дикий зверь на охоте, воспитанием девочки занимался дядька, что особой любви к ней не питал. Алексей Никифорович воспринимал племянницу как еще один лишний рот, а ведь у самого было трое малых детей, которых тоже нужно было кормить, одевать, обувать. Маше не с кем было поговорить по душам, жена дядьки, вечно уставшая женщина с серым лицом, лишь отмахивалась от нее, не находя в себе сил обогреть сиротку. Незадолго до того как пришли татары дядя Лёша сговорил ее с парнем из соседней деревни. Говорили, что он был ладным юношей с прямыми руками, но Мария так его ни разу и не видела. Она смиренно приняла полон и то, что ждало после. Не кляла ни Бога, ни татар, ни османов. Конечно, убитых родственников было жаль, но их судьбу девушка восприняла как должное. «Неисповедимы пути Господни» — говорила она себе, вытирала слезы и шла дальше. Некоторое время они с другими девицами из их деревни были все вместе, и это дарило иллюзию, что ничего в их жизни не изменится, все будет как прежде. Но потом остались лишь они с Александрой, остальных увезли к другим людям в незнакомые места. Подруга детства вела себя дурно, часто навлекая на них гнев хозяев, на что Мария лишь качала головой. Еще в Рогатине Саша казалась ей слишком избалованной, слишком везучей и слишком счастливой. Она завидовала девчонке, что имела любящую семью, милого сердцу молодца, брата с очаровательной улыбкой. Александра имела все то, чего никогда не было у Марии. Изредка девушка усмехалась, что теперь-то жизнь все расставила по своим местам, они равны и у каждой есть шанс добиться чего-то, но лишь достойнейшая станет госпожой. Но и тут удача была на стороне подруги. Как и всегда Доля замечала лишь Александру, словно она единственная заслуживала внимания, словно она была особенной. О, как радовалась Мария возможности учиться, пусть даже и пришлось перейти в другую веру, но она решила для себя, что бог един, как бы его не называли. И еще больше радовалась уже Гюльнихаль, когда Хатидже-султан отметила ее, приблизила к себе. Тогда казалось, что она способна свернуть горы, взлететь на вершину иерархии гарема, как это было с быстро зазнавшейся Хюррем. Впрочем, более уравновешенная невольница гарема сразу же пообещала себе, что никогда не станет поступать также как бывшая подруга. Внимание султана, хальвет, а затем — жуткое избиение. Мария поняла, это была плата. Плата за счастье, которое она успела испытать. После выздоровления и ссылки соперницы казалось, что жизнь начала налаживаться, но новость о ее беременности вновь ударила под дых Гюльнихаль.        Девушка и дальше бы сидела в своей комнате, бессмысленно глядя в стену и размышляя о том, что принесет еще один ребенок ей лично, если бы не голос Нигяр-калфы, выведший фаворитку Султана из транса.        — Гюльнихаль, идем, Повелитель велел тебе готовиться, — бодро, но отчего-то не слишком весело произнесла хорватка.        — А? — Она даже не сразу поняла, о чем идет речь, и служащей пришлось повторить свое требование.        В хаммаме любимица была рассеянной и несколько печальной, на что, впрочем, никто не обратил внимания. Хатун не обратила внимания ни на роскошное платье изумрудно-зеленого цвета, в кое ее нарядили, ни золотых украшений, что оказались на ее ушах и шее. Все казалось каким-то нереальным и далеким, в сознании билась лишь одна мысль: «Чем я заплачу за эту ночь?». Она верила в судьбу, в некое равновесие, в то, что всем воздается по им делам. Другой человек сказал бы, что это ерунда, и в ее жизни было много подтверждений обратного, но Гюльнихаль не была столь последовательна в своих суждениях, часто отдаваясь слепому доверию. И сейчас события прошлых недель напоминали о себе с особой силой.        — Гюльнихаль, что с тобой? — Из мыслей ее вывел встревоженный голос падишаха, — ты чем-то расстроена?        — Простите, Повелитель, — опомнилась девушка, — я немного волнуюсь. Предыдущая ночь с вами окончилась для меня печально. Хоть и знаю, что Хюррем-султан нет во дворце, но все равно переживаю, вдруг еще что-то случится.        Крепкие руки приняли ее в объятия, даря сладостное тепло, а на губах Сулеймана заиграла покровительственная улыбка.        — Тебе не о чем беспокоиться, Гюльнихаль. Все дурное осталось позади, а ты снова рядом со мной, — девушка немного покраснела от этих слов, чем вызвала усмешку у господина.        Он впился в ее губы требовательным поцелуем, заставляя забыть обо всех тревогах и новостях этого дня. Эйфория переполнила наложницу, она трепетала под его уверенными руками, сердце забилось быстрее, мир снова обрел краски для Гюльнихаль. О, как ей хотелось, чтоб этот миг длился вечность.

***

       Махидевран была сама не своя с самого утра. Новость о беременности Хюррем вызывала жгучее желание рвать на себе волосы. «И как ей это удалось, черт возьми?!» — гневно думала женщина, больше злясь на саму себя, чем на соперницу. Знала ведь, что Михримах должна родиться в 1522 году, и все равно не смогла помешать этому. «Во всяком случае, я точно знаю, что это будет девочка», — пыталась успокоить себя султанша, — «помнится, в сериале именно Михримах способствовала казни моего сына, а в истории она отметилась как одна из самых влиятельных женщин. Сулейман благоволил ей, затем Селим доверил ей свой гарем. Что ж, надеюсь, я уже изменила достаточно для того, чтоб дети Хюррем не были главными в сердце Повелителя, а уж следующему Шехзаде я родиться не позволю, не дам». Впервые за долгое время женщина пожалела, что в своей прошлой жизни смотрела сериал невнимательно и больше переписывалась о нем на форумах, откуда и узнавала детали. Конечно, как востоковед и историк она многое знала об этой эпохе, но опыта интриг ей не хватало, а в телевизионном шоу их было предостаточно. Почти весь день у Махидевран ушел на то, чтоб вспомнить, как наложницы расправлялись друг с другом в «Великолепном веке». Одной из первых на память пришла драка между кинокартинной Махидевран и Хюррем. Женщина тут же провела параллель с недавними событиями, и хмыкнула. В некоторых исторических источниках тоже упоминалось подобное происшествие, но их было принято считать ненадежными. Еще она вспомнила о том, как в сериале Махидевран отравила сладости, кои несли в покои султана, где находилась Хюррем. Сама идея с отравлением показалась ей недурственной, но подобным способом она ее повторять ни за что не будет. Затем на память пришло нападение на Хюррем, когда та поехала вечером из охотничьего домика, его, кажется, заказала валиде-султан. Эпизод с ранением Мехмеда, попытка утопить в хаммаме Нурбану, подделка печати Мустафы — больше ничего припомнить не удалось. Увы, историю пишут победители, а потому в хрониках упоминания о кознях друг другу были малочисленны. Когда-то ей так хотелось узнать, какой была борьба любимой героини, теперь же придется бороться с ней самой.        Неожиданно вечером валиде-султан позвала ее к себе. Махидевран недоумевала, что могло понадобится женщине в такой час, но оказалось, что мать правителя и сама нервничала из-за беременности Хюррем.        — Повелитель, наверняка, даст ей еще один шанс, султанша, — с тяжелым вздохом произнесла главная фаворитка, — у него доброе сердце, и он не сможет отобрать у матери младенца.        — Ты права, Махидевран, еще неизвестно, что выкинет эта русская, если родит второго Шехзаде, — взгляд у женщины был крайне тоскливым.        — Думаете, она может попытаться убить Мустафу?        — Упаси Аллах, надеюсь, она не падет до подобного безумства. Конечно, я постараюсь поговорить с сыном, возможно, смогу повлиять на его решение, но что-то мне подсказывает, что ссылка Хюррем скоро закончится.        Женщина султана положила руку на ладонь его матери и попыталась говорить как можно более уверенно:        — Пока Шехзаде под моей защитой, все будет в порядке, госпожа, им ничто не угрожает. Даже если Хюррем вернется, Повелитель никогда не забудет ей нападения на Гюльнихаль. Он может из жалости отдать ей Мехмеда обратно, но стоит ей совершить еще одну ошибку, и наш государь отправит ее в воды Босфора.        Эти слова действительно придали сил Айше Хафсе.        — Иншаллах, Махидевран, иншаллах.