Осколки счастья

/хэппи эндов не существует/

Небо было чистым. Уже третий раз на этой неделе оно радует тебе солнцем, когда ты приходишь в свое самое ненавистное место. И ты чувствуешь в этом особую иронию, понятную только тебе. Тонкая рука выскальзывает из широкого кармана черного пальто, показывая миру, который для тебя сосредоточен теперь только в этом месте, свою хрупкую кисть, с яркими венами и почти прозрачной кожей. Подтягиваешь ближе к глазами черные очки, и поправляешь платок, который в тон образу. Вытираешь скользящую дорожку слез. Цепляешь рукой острую скулу и жмуришься. Ты сильно похудела за время, которое прошло с вашего последнего разговора. Помнишь все до последнего хрипа, будто не прошло этих восьми лет. Будто тебе не сорок четыре, а шестнадцать, когда ты запомнила все лучше, чем на лету. Подходишь к небольшому столику за которым сидит сморщенная бабушка, вдвое старше тебя. Смущённо покупаешь у нее небольшой букетик цветов и бережно прижимаешь бутоны к сердцу. Отдаешь всю свою любовь лишь цветам, которых в твоей жизни так же много, как и печали. Кладбище влюбилось в тебя. Ты это поняла ещё лет пять назад. Тогда как объяснить, что весь твой мир — там. Только ты никогда не полюбишь его. И это очередная нелюбовь в твоей жизни, ты уже привыкла. Даже не досадно, просто пусто. Ты сама — пустая. Абсолютно. Первые года ты искала в себе, в людях, хоть что-то, что наполняет. Не нашла. Прекратила искать. Впервые за свою по-настоящему никчёмную жизнь ты прекратила искать своё. Потому что ты находила уже два раза. И теряла. И это уже не испытания — это хрест, который ты несёшь сквозь года, без возможности что-то найти. Не создана для счастья. Это написано в книге твоей жизни и на запястье. Мама ругала тебя жутко, но ты лишь улыбалась, ведь вы обе понимали, что эта фраза — правда. А потом мама умерла и никто тебя не ругал. И ты больше не улыбаешься. Смешиваешь грязь на сапогах с своей душой, но если сапоги ты дома обязательно помоешь, что-то суеверное в тебе ещё осталось, то душу ты не исправишь. Хотя она — единственное, что у тебя осталось. Душа и сын, который уже взрослый. Ты перестала жить ради него. Ты перестала жить ради себя. Ты живёшь только из-за обещания, которое обещала исполнить. Подходишь к месту, где спит твое последнее украденное у судьбы счастье. Оно улыбается тебе с гранитного камня и ты буквально слышишь его смех рядом. Тысяча седьмой раз оборачиваешься в надежде, что сейчас увидишь его рядом и этот странный сон развеется. Что ты исправишь все свои ошибки. И что вы будете счастливы не только в следующей жизни. Но наблюдаешь лишь пустоту места к которому привыкла. Молчишь. Ложись цветы рядом с потухшей свечкой. Жмуришься и качаешь головой — обещали следить. Сама достаешь с кармана маленький коробок спичек и зажигаешь огонь рядом с фотографией человека, который всегда любил жить. Огонь играет бликами на его лице, кудрях и шраме на щеке. Завороженно смотришь в надежде, что фотография оживёт. И оживешь ты. Ты такая глупая, что веришь ещё во что-то. Твои глаза не наполняются слезами, которых уже нет в твоём организме, но голос хрипит: — Salut, ce faci? Ты уже практически без акцента говоришь с ним на его языке. Помнишь, каких усилий тебе это стояло — выучить. Но теперь с ним только на его языке. Реже — на украинском. Тебя называли страной. Даже фанатичной. Но ты просто не могла по другому. Твоя жизнь остановилась и это уже не обычная метафора. — Сьогодні сонячно, aș vrea să vezi. — голос не дрожит и ты спокойно рада этому факту. — Сподіваюся, ти наглядуєш за нашою дочкою, яка назавжди з тобою. Яку ти так хотів врятувати, навіть ціною власного життя. Яку не врятувала я. Ты помнишь вечер, когда потеряла все. Помнишь скорую, непонятный взгляд врача и тяжёлые слова 'не смогли спасти ребенка'. И помнишь новости, звучавшие на весь мир, что Дан Балан разбился по дороге к Тине Кароль. Тогда ты умирала и умоляла превратить это все в сон. Но сейчас ты спокойна. Внутри тебя не взрываются миры и планеты. Не бушуют штормы. Ты принимаешь, как должное то, что сейчас вокруг тебя. Смирилась и застыла, не идя дальше. — Я не знаю, що сьогодні розповісти, тому давай мовчати. Ты слышишь, как поют птицы где-то совсем рядом свою колыбельную людям, которые ее не слышат. А ты ведь слышишь. И единственное, что ты хочешь — снова петь. Ты ушла со сцены год назад, элементарно потому что не могла петь дальше, не для себя. Что-то менять. Быть разной. Ты застыла и менялись лишь слова песен. Твои фанаты тебя защищали до последнего, но ты тихо ушла. И после этого не пела. Вынесла со своего этажа дома рояль и не играла. Музыки в твоей жизни больше нет. Как и счастья. Есть только сожаление, ностальгия и слезы по утрам, потому что просыпаться без влаги на щеках ты ещё не научилась. Горло саднит от желания закричать, но ты выпускаешь лишь хриплые вздохи. Руками трешь холодный камень, будто согревая, но на самом деле ты такая же холодная, как и он. Слышишь шаги. Единственный, кто может тебя здесь найти — Паша. Он не оставил тебя после ухода со сцены. Он, кажется, вовсе не способен тебя оставить. Останавливается где-то совсем рядом и ты чувствуешь его взгляд на своем лице. Запоздало понимаешь, что ты плачешь. Только не понимаешь от чего. Наверное, от всего и сразу. Паша приседает рядом и обхватывает тебя за плечи. Дрожишь. И чувствуешь, как колотит его, каждый раз, когда плохо тебе. — Тина, пошли. Хватит на сегодня. — шепчет тебе на ухо, не нарушая священную тишину. — Я только пришла… — твой голос практически не слышен и ты поднимаешь глаза на друга. — Уже вечер наступил. — Паша качает головой понимая, что ты в очередной раз потеряла счёт времени. Оглядываешься. Действительно сгущались темные краски, и какой бы ты не была храброй — ночное кладбище не для тебя. Вы уходите и ты бросаешь последний взгляд на лицо в фоторамке. — Întâlnește-te în viața următoare și fii fericit acolo. — говоришь и быстро покидаешь территорию. Единственное, во что ты веришь — в его обещание, что в следующей жизни вы будете счастливые.