Тепло

***

Тревога и страх понемногу начинали ослабевать. Вокруг стоял запах ещё не успевшего рассеяться порохового дыма. Ветер начинал разносить дух крови на десятки и десятки метров, доходя до ближайших одиноких домов, рассказывая их хозяевам, что где-то рядом произошло нечто невыносимо страшное. Солдаты, примолкшие и бездыханные, затерялись среди высоких колосьев вереска. Снующие среди трупов полевые волки утаскивали оставленные ими винтовки и пули. В их сердцах уже начинало теплиться чувство сладкого упоения. Они понимали, что теперь имели больше оружия, больше уверенности и надежды. Каждый из них сегодня смог сохранить свою жизнь. Однако не только им выпала доля остаться в живых. Повстанцы нашли единственного выжившего британского солдата, незадетого ни одной пулей. Однако никто не счёл, что удача была на его стороне. Ранее им приходилось вести бесплодные бойни на протяжении недель и месяцев. Они начинали походить на безнадёжных гончих псов, которые не могли принести хозяину мёртвого кролика. Заброшенный зерновой склад на окраине деревни под древним названием Клохан давно служил им убежищем и ночлегом. Обременённым раненным и уставшим отряд возвращался медленно и тяжело. Дойти до склада до наступления темноты им не удалось. Но в ранних сумерках отряд никто не смог заметить. Да и, как местные здесь говорили, в родное захолустье британцам не пристало соваться, кажется, ещё со времён голода. Но всё же права терять свою бдительность никто не имел, даже после захода солнца. Командир решил не трогать новоприбывшего сиротливого парня. Разумнее будет оставить его в здравии до утра вместе с кем-нибудь, чтобы стеречь. Если бы парень был посвящён в эти разговоры, то сам был бы благодарен за это отведённое ему время покоя. На ночь ни у кого нет времени и желания заниматься пленником; сейчас будет важнее помочь раненым и попытаться восстановить собственные силы. Руки его были больно заведены за спиной, судорожно хватаются за края одежды. Сердце сжимало чувство беспомощности. С того момента, как только он попал ирландцам на глаза, он не произнёс ни единого слова: ни мольбы, ни проклятия в чужой адрес. Может быть, хвалёная английская сдержанность оказалась не таким уж и предрассудком. Тот, под чьим взглядом ему самому пришлось находиться, сидел в паре метров от него, облокотившись на деревянную стенку и держа у себя под боком ружьё, неизвестно лишь, заряженное или нет. Так же, как и он сам, парень выглядел довольно молодым, его ещё пока нельзя назвать мужчиной. Глядя на его лицо, даже в полумраке, можно было сказать, что они были друг другу практически ровесниками. Хоть в блестящих глазах пленника искрился страх и тот больше походил на щенка, на маленького мальчика, чем на мужчину, стыдиться ему нечего. На его месте любой человек подрастерял бы своей гордости и самообладания.

***

Ночь оказалась холодной и ветреной, хотя народ только успел отмерить первый месяц осени. Ветер стучал по деревянным стенам склада. Температура внутри совсем не отличалась от температуры снаружи. Лежать на холодном сыром полу сейчас казалось невыносимым. Даже укутанный потрёпанной верюгой, ирландец, видимо, дрожал. Но даже так британец не спешил рассчитываться на «закономерную» жалость. Как человек, чьему народу не одно столетие грызёт глотку британский народ, мог почувствовать к нему сожаление? Для одного человека это сродни чувству отмщения. Если тысячам ты ничего не способен причинить, то одному сможешь всегда, если того захочешь. Даже если это жалко и бесчестно. Когда холод изводил совсем болезненно, парень отчаянно пытался пошевелиться, потереть руки о свою форму, чтобы вконец не замёрзнуть. Но, в ответ на свои содрогания он получил пинок под шею прикладом ружья в качестве предупреждения. Хотя это не слишком больно, осталось только чувство обиды и злости. Ирландцу ведь не хотелось, чтобы пленник замёрз здесь в первую же ночь, так ничего и не принеся, но терпеть наглость он тоже не собирался. Хоть сам после и счёл, что безобидные движения того не стояли. Когда, казалось, наблюдающие глаза закрылись, со временем мальчишке удалось прибиться к пустому мешку у стены, чтобы поспать. Это всё, что он мог сделать для себя. В голове роились мысли о будущем времени. О более чем гарантированных ему пытках или о собственной смерти. Тревожный сон облегчения не принёс. Хотелось скрыться ото всех, от этих стен, от запаха сырой соломы и железа. Лучше бы он остался в поле среди вереска, лежал бы вместе с трупами своих сослуживцев, теперь-то им не приходилось бояться. Но завидовать мёртвым ещё очень рано. Когда время приближалось к полуночи, неспокойного парня что-то будит. Чьё-то прикосновение, осторожное, почти нежное. Это так странно и неправильно, что он с трудом сдержался, чтобы не дёрнуться всем своим телом. В недоумении он взирал на то, что рядом, поравнявшись с ним, сидел ирландец. Лицо у него такое спокойное и даже располагающее в какой-то мере. — Холодно, понимаешь, — тихий, ровный голос. Его, казалось, ничего не смущало. Бесцеремонно прижимаясь своим плечом к чужому, он сел совсем рядом, накрыв обоих своей шерстяной верюгой, которая всё же была приятнее, чем мешковина. Хотя чужая телесная теплота приятна, в каждом движении и вздохе есть ощущение чего-то неправильного. Природа чужого поведения непонятна. Значит, он может просто так ударить, а потом, если ему того захочется, лечь спать рядом? Эта быстрая смена чувств ввергала в смятение.

***

Британец остался верен своему обету молчания и не говорил ни слова, даже не смотрел на человека рядом с собой. Хоть обстановка была натянута, холод больше не истязал тело так сильно, а опираясь на чужое плечо, лежать много удобней. И даже из-за физической близости к спящему рядом ирландцу внутри так и не возникло неприязни или ненависти, присутствовало лишь недоверие. Чему и учила своих солдат родная страна, у британца наверняка имеются предубеждения относительно ирландцев, а в особенности тех, кто имел смелость сражаться против короны. Иначе бы он не был облачён в свою зеленую одежду, тем паче, не находился бы сейчас здесь. Но в эту ночь ничего подобного не происходило, даже из-за повстанца под боком, у него не возникало положенных чувств. Сейчас внутри обитала только пустота, но не столько от акта неожиданной благосклонности, сколько от страха и возвратившихся тревожных ожиданий. Думать об ирландце сейчас было незачем. Оставшуюся часть ночи парень провёл глядя в стену, время от времени плавая между покоем и тревогой, так и не сумев уснуть.