Тепло

Я очнулся после громкого стука, доносящегося из соседнего помещения, будто бы упало что-то тяжёлое. В утреннем полумраке я не сразу понял, что ночь уже позади. На этом забытом Богом острове солнце никогда не было щедрым, за все эти месяцы я так и не смог к этому привыкнуть. А сейчас было особенно холодно, ведь моя ночная «грелка» уже не рядом. Однако, посмотрев влево, я заметил, что парень всё-таки сидел на своём месте. Сгорбившись, он отстранённо смотрел на меня. От странной неловкости я поспешил отвести взгляд и снова уставился на стену. Я не успел осознать, почему тут находился. Вскоре за дверью начали раздаваться голоса, со временем те становились громче и твёрже. Это вызывало во мне нарастающий страх. Я ещё наивным ребёнком надеялся, что сослуживцы или местные полисмены, которые, должно быть, уже были осведомлены, успеют меня отыскать. Только это всё пустые надежды. Через несколько минут мой смотритель покинул комнату и вышел к своим. За дверью снова играли неразборчивые голоса, ещё сильнее выводившие меня из себя.

***

До этой минуты я и представить себе не мог, что меня коснётся то, чего я так сильно здесь боялся. Когда я только поступил на службу, мне казалось, что все издержки военного времени, которые бывали на слуху у простых людей, хоть сколько, но обошли меня стороной. Я был наивен и полагался скорее на удачу, чем на собственные силы. В лучшем случае я надеялся получить не больше, чем простую тихую должность в армейской канцелярии, потому что годился вчерашний студент лишь на это. Но, Бог распорядился дать мне другую судьбу и, конечно же, шанс её испытать. Очевидно, встал вопрос, зачем же я отправлюсь туда, куда мне не стоило даже глядеть? Ответ прост. По окончании института я чувствовал, что вряд ли когда-то смогу работать со своим образованием, хоть и не плохим. В то время я путался в собственных желаниях и ожиданиях моего окружения. Мне не приходило в голову ничего лучше, чем отправиться на службу, считавшуюся в обществе благородной. Мне казалось, что для мужчины моих лет это самый респектабельный вариант и к тому же уважаемый поступок. Но теперь всё это не важно. После нескольких недель ускоренного обучения меня отослали в Ирландию, а я так и не дождался родительского одобрения. В чужой стране очень скоро решили, что моя персона будет смотреться в рядах карательного отряда. Тогда я не понимал, что это означало. Если говорить кратко, то наша цель сводилась к поиску повстанцев и повстанческих объединений, промышляющих акты против короны. Они самые, по словам офицеров, были для нас мелкими камнями в ботинках и, казалось, не представляли серьёзной угрозы из-за своего недостаточного ума и укоренившейся безнравственности. Ещё со времён моего юношества я не мог и не стремился принимать идеологию британского превосходства, по крайней мере, не должным образом, что следовательно привело к различным проблемам. Я чаще остальных мог получать неофициальные выговоры и замечания от офицеров или даже колкие шутки от своих же сослуживцев. К этому я со временем привык. После полугода службы я начал всё серьёзней задумываться об уходе. Причиной моего неприятия было то, что за всё это время я был свидетелем слишком многих вещей, которых никогда бы не захотел видеть. О таком никогда не напишут в лондонских газетах, и мне пришлось увидеть всё самолично. Словом, я столкнулся с реальным положением дел. Я не считал себя сострадательным или благородным человеком, в сравнении с кем-либо — особенно. Уверен, что существуют люди намного лучше, чем я. Те, у кого хватило ума не считать войну благом. Однако, если бы мы искали преступников или тех самых повстанцев, нарушающих якобы мирную и благополучную жизнь в стране, я бы мог закрыть глаза на многие вещи. Но то, что преподносилось нам, как благородное дело, оказалось уделом жестокости. Мы вершили судьбы людей на пороге их домов. Расстреливали под конвоем невиновных мужчин, юных парней, не забывая цепляться к их беззащитным жёнам или детям. Отнятые насильно жизни разрушали лживый образ нашей доблестной армии. В то время я перенёс настоящий кризис треснувших идеалов. Самое печальное в этом то, что у меня довольно долго выходило принимать многое как данность и не особо противиться тому. Но, увы, как я ни хотел, я не мог уехать отсюда раньше, чем после нескольких месяцев, то есть только через год с начала моей службы. И говоря о моих соратниках и моём желании не чувствовать себя одиноко среди людей в течение долгого времени — мне удалось завести настоящую дружбу только с одним парнем. Его имя Томас. Он уже довольно долго служил в этих местах, немного старше меня, но опытен был порядком. И как человек, и как солдат. С остальными же я общих тем и точек соприкосновения не нашёл, пока вовсе не перестал пытаться.

***

В один из дней, когда я был свободен от обязанностей и мог заниматься своими делами — писать письма или просто спать, — я устало лежал на своей койке и глядел в тёмный потолок. В какой-то момент до моих ушей дошёл любопытный разговор двух моих товарищей, сидящих в это время на кровати через одну. Хоть я и не любитель подслушивать чужие разговоры, если вовсе не фигурирую в них, но в тот момент мне было невыносимо скучно, а других развлечений у меня не находилось. Я отвернулся к стене, чтобы не вызвать ни капли подозрения, хотя никто, как оказалось, особо и не скрывал своих слов. Через минуту-другую до меня дошло, что один из них возбуждённо рассказывал своему собеседнику о том, что произошло с ним днём ранее. Парень патрулировал тихие улицы в одиночку, оставшись без присмотра своего командира. Такое случалось нередко, хоть это и запрещалось. А позже какое-то время преследовал местную девушку, которой не повезло оказаться на задворках в обществе солдата. Убедившись в женской беззащитности, он воспользовался ей, вдоволь повеселившись с несчастной. Солдат-насильник описывал всё в мельчайших деталях и тихо смеялся, как и его приятель, который только и делал, что завистливо глумился над его словами. У меня в тот момент в груди заскребло странное чувство. Я ощущал немой гнев и невесть откуда взявшееся чувство вины за эту девушку. За то, что я не смог защитить бедное создание от чужих рук, или что проявил неуважение к ней тем, что узнал о её позоре. Если бы у меня хватило тогда смелости доложить об услышанном нашему командиру, то мой сослуживец смог бы понести наказание. Но, возможно, и нет.

***

Без сомнения, ирландцы убивали наших солдат, моих родных по крови людей. Но мне было легче залезть в чужую шкуру, чем оставаться в своей собственной. Они сражались за свою будущую независимость, за честь страны и свою личную. Британский же солдат убьёт ирландца за то, что тот не будет согласен жить по его правилам. За католический крестик на шее, непокорность и стремление идти против. Я ждал вовсе не этого, надевая тёмно-зелёную форму. Но теперь, лёжа на грязном, холодном полу, именно я оказываюсь в минутах от смерти. У сына Божьего плохое чувство юмора.

***

Я пролежал около получаса в одиночестве, прежде чем ко мне довольно резко ворвался какой-то мужчина средних лет неотёсанного усталого вида. Он что-то говорил себе под нос, после чего резко поднял меня на ноги, из-за этого суставы мои больно захрустели. Я лишь немного смог удержать свой болезненный стон. В соседнем помещении оказалось всего двое незнакомцев, значит, остальные уже успели разойтись. В какой-то мере я был рад, что намного меньше людей увидит меня таким жалким, даже сами ирландцы. В голове сновали единственные живые мысли — рассказать им всё, о чём те спросят, или же молчать до последнего вдоха. Я не знал. Я даже не понимал, на чьей стороне теперь находился. А быть отрешённым ото всех сейчас не получится. Времени на раздумья не хватило. Меня просто отшвырнули на пол, словно дохлого кота с дороги. Как я успел понять, тот, кто приволок меня сюда, был самый нервный, остальные спокойнее, по крайней мере, на первый взгляд.

***

Первый удар пришёлся мне в бок, а за ним сразу следующий. Я сложился пополам от резкой тянущей боли. Один из мужчин постоянно что-то мне говорил, но я не мог слышать его дословно. Становилось предельно ясно, что им нужно местоположение наших казарм, на которые они могли бы напасть, застав солдат и офицеров врасплох. С одной стороны, я мог сказать всё, что им захочется, после чего у меня появился бы эфемерный, но всё-таки шанс выбраться из всего этого живым, за что даже свои не смогли бы меня осудить. Но через мгновение я напомнил себе о долге и вине перед теми людьми, которые могли бы пострадать впоследствии, в том числе, возможно, и мой единственный друг Том. Этого я не хотел. Выбор мучал меня. Мои мысли оборвались после удара в лицо, на миг я будто упал в обморок. — Ну, полегче, не убей его, — прозвучал негромкий голос самого молодого из всех присутствующих, как мне показалось. Допрос длился, наверное, пару часов. Меня удерживали и били по бокам. Сегодня я не сказал им ни слова, не считая моих вырывающихся стонов и криков от слишком сильных ударов по уже отбитым местам. После всех своих попыток, ирландцы увидели, что я не заговорил, и решили наказать меня, прожигая окурком сигареты мою форму и кожу на плече. Я вскрикнул, пытаясь сдерживаться, потому что эти крики пугали меня самого намного больше. Глаза вмиг стали мокрыми, но я не плакал. Боль от ожога смешивалась с головокружением от дешёвого сигаретного дыма. — Что, урод? — риторически спросил молодой светловолосый парень, когда я задержал на нём взгляд. Меня с трудом оттащили и бросили обратно. Сидеть на полу было больно, и я решил просто откинуться на него, пододвигаясь к стене в сторону от двери. Один из них говорил что-то всем остальным, но из-за акцента я практически ничего не понимал, да и не старался. Это было незачем. Ясно лишь то, что отпускать они меня не собирались. От этого нервного шума за стеной всё время казалось, что сейчас кто-то точно зайдёт и треснет мне ещё раз в порыве злости. Мне очень обидно и больно, и я не мог собраться с мыслями из-за телесных страданий. Казалось, что я скоро умру от них; очень хотелось есть и исчезнуть отсюда. Я закрыл глаза в надежде, что больше их не открою, ну, или, как минимум, смогу поспать. Я и не заметил, как стихли уже редкие разговоры за дверью и после скрипа петель ко мне кто-то зашёл. Я быстро вздрогнул, но после понял, что кто-то пришёл снова меня охранять, только и всего. Хоть мне и трудно оправдать их опасения: разве они думают, что один искалеченный я смогу противостоять нескольким мужчинам? Абсурд, но не мне им указывать. Открыл глаза, чтобы посмотреть на того, кто зашёл ко мне. По его фигуре и размытым в темноте чертам лица я понял, что это был тот самый парень, с которым я спасался от холода прошлой ночью. Он снова пришёл. Но, вопреки всему, мне почему-то стало немного спокойнее, наверное, потому что он единственный, кто не причинял мне вред, не считая, конечно, того незначительного пинка. А сейчас мне как никогда хотелось цепляться за что-то или лучше кого-то хорошего, как бы это наивно по-детски ни звучало. Когда я отвёл от него взгляд, мне показалось, что он что-то сказал. Я было подумал, что послышалось, но потом, снова непонимающе на него посмотрев, я увидел, как он достаёт из кармана плаща фляжку с неизвестным содержимым. У всех наших солдат были точно такие же. — Пей. А то Бог приберёт тебя раньше времени. Сказав это, он приблизился ко мне и дал сделать несколько неприлично жадных глотков воды со своих рук, так как мои всё ещё были связаны. И в следующий момент он косо глянул на моё обожжённое плечо, так как рукав был нищенски оборван и всё, что под ним, видно. Посмотрев себе за спину, на дверь, он спокойно схватил меня за предплечье и уверенно плеснул немного воды на рану. Боль хоть немного, но ослабла, за что я был бесконечно благодарен. Но едва ли мог произнести хоть слово благодарности. Он и не ждал его. Меня удивляло это поведение. На фоне его товарищей он создавал вокруг себя образ католического святого. Это выводило меня из колеи. Закончив со мной, ирландец подошёл к своему углу и, взяв шерстяное одеяло, направился, на удивление, ко мне. Неужто мы снова будем спать рядом друг с другом? Он снова сел поблизости, а я всё также покорно молчал. Появилось странное чувство под сердцем. Он — один из тех, кто совсем недавно выбивали из меня признания, но отвращения или ненависти у меня к этому безымянному солдату не было. Даже банального желания нагрубить ему не возникало. Меня подкупало его милосердие, в котором я инстинктивно так сильно нуждался. Ночью пошёл дождь, из-за чего стало ещё холодней. Эмоциональная боль противостояла физической. Слушая звуки капель с ветхой крыши, я скучал по дому, по своему городу и родителям. Меня охватила тоска, когда я понял, что могу ничего из этого больше не увидеть. Если бы рядом со мной сейчас никого не было, я бы точно заплакал.