Тепло

В Лондоне я размышлял, подбирал слова, которые должен был сказать. Но, теперь, когда фантазии стали осязаемы, мне совсем не хотелось говорить. Сейчас я желал только слушать.  У меня с Доналом непременно имелись поводы для общения. Единственное, чего мне не доставало, так это смелости. — Всё это время ты был в порядке? Я то, конечно, прекрасно знал, что произошло в этом самом доме, и что бы могло произойти ещё, будь кто-то из моих бывших приятелей упрямее. Но мне нужно было услышать историю от Донала лично.  — Я жив, как видишь, — его интонация удивительно легка, — Бог меня приберег. Полагаю, он был не из тех, кому было очень приятно вытягивать у людей чувство вины перед собой. Но, я то, как никто другой, заслуживал подобных моральных издевательств. В каком-то смысле я в этом даже нуждался. Но, любом случае за парнем сохранялось право не говорить со мной откровенно.  — Если тебя не устраивает ситуация в стране, что ты намерен теперь делать? — я пытался продолжать. — Ничего. До меня всё ещё не доходила чужая душевная конструкция. Признаться честно, прежде ирландец казался мне человеком расчётливым и стойким, но в то же время простодушным и понятным. Но теперь, когда стало возможно рассмотреть его настоящего — я находил скрытного, всё же расчётливого, но не такого простого человека. — Что думают твои приятели на этот счет?  — Может у кого-то есть намерения, но у меня нет. Он просто не доверял мне. Донал пусть и отвечал на мои вопросы, но ответы его были словно вытянуты насильно и пусты, не оставляли места для конкретики.  Вероятно, его было легко понять, хоть действия расходились с осторожностью в словах. Если б страх или ненависть к моей персоне преобладали, у него хватило бы ума вовсе не подходить ко мне на станции, а тем более тащить в собственный дом.  — Выходит, не только я запутан в жизни.  — Я не запутался. Мне лишь трудно смириться. В этой душевной муке я не мог его утешить, не понимал, возможно ли это сейчас. И всё-таки ощущал свою вину перед ним.  — Значит, концом это быть не может, — мне захотелось поскорее сменить тему.  Ответа не было, я его и не требовал. Был ли Донал согласен с моими словами или нет — было не ясно. Более того, выражение его лица тоже ничего мне не говорило. — На станции ты сказал, что тебе нужно было найти именно меня, — Донал проверил корзинку торфа под ногами. — Если мне и захотелось вернуться, то только для того, чтобы благодарить тебя. — За что тебе быть благодарным? За то, что тебя пытали? — парень посмотрел на меня с жалостью и интересом.  — Ты хорошо понимаешь, о чём я говорю, — я хотел сказать прямо, — Ты вроде тревожился за мою жизнь, не давал мне мёрзнуть по ночам. Ты забыл?  У меня вышло задеть его за живое. Между нами повисла забавная неловкость. Только вот чего парню было стыдиться, кроме как излишней для меня милости? — Я то думал, что тебя это оскорбило. — А ты хотел меня унизить? — я знал, что нет. — Нет, просто не видел в излишних истязаниях смысла. А вот холод не разбирает людей. — И всё-же, — я опустился ближе к огню, — На свой вопрос ты ответил. Разве это не заслуживает благодарности?  Донал невнятно хмыкнул, будто решив поразмыслить над моими словами.  — Расскажи, какого тебе было дома. Это его попытка сменить тему разговора или проявление искреннего интереса? Мне опять неясно. Донал ещё в старом сарае расспрашивал меня о моем доме, моём городе. Неужели ирландца могла так сильно интересовать чужая жизнь в Англии? Я почувствовал себя открытой книгой, которую беспорядочно листают и читают без её воли, но препятствовать все-равно не стал.  — Родители были обрадованы возвращению, — эти воспоминания не были очень приятными, — А со временем, наверное, были разочарованы во мне. — Вы нуждались в деньгах? — Я бы так не сказал. Мой отец адвокат. Донал легко повернулся ко мне и чуть изменился в лице. Огонь давно разошелся и нам обоим было тепло. Его расслабленный бесстрастный взгляд очаровывал меня, даже манил. Немного поздно обнаружив, что я пялюсь на него, как дурак, мне пришлось делать вид, словно я о чём-то задумался. Он поступил точно также. — На самом деле… Сейчас уже нет надобности объясняться передо мной. Вас таких сотни, а на уме у каждого какая-то чушь. — У солдат? — Да. У одних деньги, у других какой-то долг, порой юношеская скука. С каким-то тяжелым чувством на душе, я уяснил, что последняя фраза точнее всего описывала причину моих солдатских похождений. Меня и вправду толкнули на дурные поступки вовсе не деньги или сильное чувство к своей стране. Наверное, это было хуже прочего — приносить несчастья людям просто так, не имея собственной выгоды.  Самое обидное в этом то, что Донал сам это прекрасно понял какое-то мгновение назад и позволил понять мне самому.  — Потом жизнь в Лондоне стала тоскливой, — я продолжал свой рассказ, — Наверное, потому-что Ирландия меня не оставляла, напоминала мне о моих грехах.  — Хочется тебе верить, но неужели у молодого парня не нашлось других желаний в мирной жизни? Я робко понимал, что он хотел сказать мне.  — Получается, не нашлось.  — Скука, Джонатан, это очень тяжелая ноша. Сначала она тянет тебя на войну, а после неё затягивает на шее верёвку. На самом деле мне совсем не хотелось покончить с собой, да и Донал вряд ли имел ввиду это. Скорее слова были образны, хоть и не лишены подоплеки. Но, услышать наставления от него было желанно и интересно. — А девушка у тебя не появилась?  Донал заискивающе посмотрел на меня, пока мне становилось немного не по себе. Сейчас я был уверен, что если б год назад меня допрашивал он один — я бы едва смог сохранять молчание. — Думаю, я не готов обзаводиться женой. — Ну, женщины бывают разные, — парень вздохнул и отстранился от огня. В памяти всплыла последняя моя ночь в казарме, и слова Томаса тоже. Не хотел слышать их от Донала. Доселе меня подобные разговоры утомляли, заставляли чувствовать свою неполноценность, даже ущербность, а сейчас вызывали злость.  — И мужчины, вроде меня, тоже, — надеюсь, смысл моих слов был истолкован так, как нужно. —Ты, оказывается, из благочестивых, — то ли похвала, то ли укор, — Пожалуй, это тоже своего рода ноша. — А что насчёт тебя?  — Благочестивый ли я? — Я про женщин, — мне становилось очень тепло в пальто, захотелось снять его. — Думаю, в один из дней я просто проснусь, а в моем доме будет женщина, которая будет называть меня своим мужем, — Донал улыбался и смотрел на меня, — А пока каждое утро я просыпаюсь в одиночестве. Я удивлялся самому себе. Как сильно мог переживать чужие слова о чужом будущем, истязая себя тем самым. Может быть я и вправду сошёл с ума в том старом сарае? Может мне всё-таки следовало найти кого-то для себя? Находить утешения с другими мужчинами в Лондоне, или даже Дублине, если уж на то пошлó.  Я страшился этой ревности, словно змеи в своей постели, особенно к тому, кто никем мне, по сути, не приходился.  — Ты не боишься, что соседи увидят меня?  — Они не увидят. Сегодня воскресенье — все, кого я тут знаю, ушли на службу. — Почему ты не с ними? — заинтересованность в моём голосе пропала.  — Я говорю всем, что страдаю от плохого самочувствия. — А тебе нехорошо? — вот мне стало ещё хуже. — На самом деле нет, — Донал загадочно улыбнулся, — Да и мне же нужно было увидеть тебя. Я не до конца понимал, что он имел ввиду, но не стал уточнять. Я невпопад ухмыльнулся, но тоска во взгляде никуда не делась. — Ты устал?  — Ещё же так рано, — я попытался поискать глазами часы в комнате. — Вид у тебя потерянный, — Донал поднялся надо мной. — Нет, я просто замерз и вымок. Мне сию же минуту захотелось побыть в одиночестве, но в то же время казалось, что расставшись сейчас с Доналом, у меня больше не будет шанса его увидеть. Я подобрался как мог, хотя сам он уже заметил моё настроение.  — Так тебе стало легче? — ирландец продолжал стоять надо мной, наверное посчитав, что с небольшой высоты будет лучше меня разглядывать, — Чувствуешь отпущение грехов?  — Если ты способен их отпустить. Как забавно; мне было и плохо и хорошо одновременно. Я чувствовал, как становлюсь ближе к другому человеку, но ещё меня не покидало ощущение прощания с ним. — Ну, я такого права не имею. — Меня ты выслушиваешь как священник, — снова я начинаю пялится, — Забыл кем я был? — В тебе солдата трудно углядеть, — Донал говорил, словно издеваясь, — Даже тогда, когда ты был при своей форме.  — Сильно отличился ото всех? — я немного запрокинул голову, словно погрузившись в ностальгическую дрёму. — Пожалуй. Тем более, что я тебя не убил.  Я с трудом бы мог представить черту более отличительную, чем эта. Может эти слова должны были напугать меня, привести в противоречивые чувства, но им этого сделать не удалось. Донал не шутил, его голос не дрожал и не был так весел. Он дал мне понять, что мне не стоило терять свое прошлое, даже когда настоящее складывалось более или менее благостно.  — Остальные этим не отличились? — по большому счету мне было всё равно на своих людей при форме, но я получал удовольствие от незамысловатой словесной игры с Доналом. — У меня тоже есть грехи.  Я не нашел, что ответить, но сохранил показное спокойствие. Собеседник удовлетворенно вздохнул. Повисла тишина, в которой я таки услышал тиканье часов, которых так и не увидел. — Идем. Я поднялся и посмотрел в чужие глаза, снова переходя границы дозволенного. Дела церковные не длятся долго, и скоро народ начнет расходиться по домам и мне пора было скрываться. На улице Донал снова сравнялся со мной, желая продолжить разговор. — Так что же дальше?  — Я не поеду в Лондон, не сейчас. — Ты будешь здесь до Рождества? Чем ты будешь заниматься? — Ну, я… Конечно я понятия не имел, что мне делать дальше. Мне нужно было побыть одному вместе со своим тихим сумасшествием.  Я смотрел себе под ноги, топча мокрую землю, по которой надеялся ещё походить.  А вдруг это и есть последняя моя встреча с тем, кого ради я вообще тут находился? Разве мне принесло утешение это свидание?  — …Когда посчитаю нужным, тогда и вернусь домой, — расплывчато ответил я. — Что-ж, не думаю, что здесь тебе будет веселее, чем дома. — Я и не ищу потех, — тяжело вздыхаю. Мы замолчали, пытаясь всё же найти слова, из которых было бы возможно слепить нормальный разговор. Я прекрасно осознавал, что Донал был в противоречивом состоянии не меньше моего, хоть и выглядел он внешне спокойнее, увереннее. — Так и сколько ты уже здесь? — на улице Донал держался серьезнее, — Ищешь меня. — Меньше недели, — отвечал я тоже серьезно, подняв глаза вверх.  — М, и как ты понял, где меня стоит искать? Мне очень интересно. Донал наконец решился задавать мне вопросы по существу нашей встречи. В груди заискрились скромный страх и волнение. — Я узнал это в Лондоне, — отвечать на этот вопрос мне было не очень легко. — И как же? — Написал письмо одному человеку с просьбой рассказать, как вся эта история развернулась после того, как я уехал. — И он рассказал обо мне? — Донал посмотрел на меня с неким разочарованием, — И о моем доме?  Он наконец намекал мне на неудачную облаву там, где я совсем недавно благополучно находился. В его доме. Вспомнив об этом, парень, казалось, немного разозлился, ведь до этого не решался выказать своих чувств по этому поводу.  — Верно, рассказал.  — Я так и думал, — чужой взгляд был бесстрастен. — Мне очень жаль, что так вышло, — глупо ответил я.  Донал посмотрел на серое небо над головой, и потом на меня, пока я сам опустил взгляд ему под ноги и думал о своём положении в чужих глазах.  Молчание резало воздух между нами двоими. — Я уже понял, что ты о многом жалеешь, — парень немного ощетинился, вспомнив о нехорошем, хоть совсем недавно выглядел дружелюбно. У меня тоже была такая черта, — Но я не понимаю, чего, наконец, ты хочешь от меня. — От тебя я ничего не собирался требовать. — Так и как же ты представлял нашу встречу, — у Донала всё ещё ровный голос, — Ты надеялся на слова прощения от меня? Видит Бог, что я не могу простить тебя за то, что ты делал, понимаешь?  Эти слова тяжело ложатся на мою голову, пока я смотрю в серые глаза. Трудно представить, что подобные мысли могли возникать, ведь вина страны всегда слишком абстрактна и велика. Даже если б моей целью было прощение, то лишь от вины личной, ничтожной в сравнении с болью целой нации. Но, сюда я отправился совсем по другой причине, по правде говоря, тоже абстрактной и очень личной.  — О подобном я даже не думал, — мой голос безмятежен. Донал, ничего не говоря, легко дотронулся до моего плеча, направляя продолжить наш путь к станции. Последний раз он прикасался ко мне, связывая мои руки.  — Что именно твой приятель рассказал?  — Твоё имя, ну и то, что живёшь ты здесь — в Клохан, — Донал смягчился, а я был почти рад развитию этого разговора, — Он не имел права говорить мне всё это.  — Удивительно. Но если меня не арестовали, как он мог знать, что я тот, кого ты ищешь?  — Никто этого не знал. Он дал мне информацию о нескольких людях и немного рассказал почти о каждом. — То есть? — запутался Донал. — Я только предположил, что это мог бы быть ты, и решил рискнуть… Я сильно сомневаюсь, что сумел бы разузнать наверняка. — Если ты сейчас мне не врешь, то ты просто умалишенный. Парень лукаво улыбнулся глядя себе под ноги. Я тоже повеселел от его скромной насмешки. Углы, казалось, чуть сгладились. — Но, как ни странно, цели ты достиг. — Меня нашёл ты.  — Пожалуй. Но, я всё равно многого не понимаю… Я мог ничего не отвечать, ведь Донал просто размышлял.  Легко было понять, что человек способен сесть на корабль и приплыть в другую страну, и даже уяснить причину вполне возможно — он искал старого знакомого, потому что хотел ему что-то сказать. Казалось бы, всё ясно, но до сих пор ничего непонятно. — Извини, если я тебя утомил.  — Не стоит, Джонатан, — парень чуть поник, ничего мне не сказав из-за того, что я подобрал не совсем подходящее слово, — Я пойду домой, ладно? — Да, ты весь вымок, — я опешил от резкого желания ретироваться и вопрошающего тона, будто бы я мог что-то Доналу запретить.  Теперь я не знал, что сказать, чтобы не оттолкнуть и не потерять этого человека навсегда.  Мы оба озябли от ветра и непрекращающейся мороси, и пребывали в не самом лучшем расположении чувств. Этот миг меня одновременно пугал и манил своей новизной, возможностью к странным поступкам и словам. Донал же погрустнел, и выглядел так, словно ему и впрямь стало нехорошо. Должно быть, он тоже желал остаться в одиночестве и обдумать встречу со мной. Но, хотелось ли ему встретиться ещё раз? Что-то в его взгляде говорило, что он тоже размышлял над этим вопросом. Кто-то из нас был обязан на него ответить. — У меня… Будет возможность снова тебя встретить? — Наверное, будет, — лицо у парня сделалось по детски невинным, — Если тебе хочется. — Хорошо, — я говорил так, будто мне было всё безразлично, хоть внутри себя хотелось громко рассмеяться, — Как сегодня? — Как сегодня — в воскресенье. Донал сложил руки на груди от холода и был готов покинуть меня, окидывая напоследок твёрдым взглядом. — Счастливо, Джонатан. — Счастливо. Вот так легко мы распрощались. Я тоже поплелся в сторону станции, смотря на отдаляющуюся от меня замерзшую фигуру, боязно ожидая, что этот момент окажется последним. 

***

— Джонатан, вы до нитки вымокли, — лепетала Клэр, встречая меня у дверей, — Вы так рано вернулись. — Пустяк, просохну у огня.  — Чай? — Да, спасибо, — я снимал с себя мокрое пальто, — Ваш брат поедет сегодня в город?  — Сегодня да, а что? — Его не затруднит отправить письмо? Я сейчас напишу. — Думаю, что да. Письмо домой? — мисс оживилась.  — Да, к родне, — устало улыбаюсь, — Я отыскал его. — Кого..? Ах, вы его отыскали! Почему же вы молчите. — Да, наконец-то. — С ним всё хорошо? — женщина отошла к кухне, чтобы поставить чашки на стол.  Я проникся теплом дома и немного повеселел, откинув на какое-то время неприятные мысли. Общество мисс Клэр сейчас было мне совсем не в тягость.  — О, да, всё в порядке, — я сел за общий стол, — Он был удивлен моему приезду. — Ну конечно он был удивлен, и был вам рад, верно? — Более или менее. Честно говоря, я считаю, что он затаил обиду на меня после того, как к нему заявлялись. — Джонатан, вы так считаете? Но, в этом же нет вашей вины? — Верно, моей вины нет… И всё-же, если б он не участвовал вместе со мной, то этого бы не случилось.  — Понимаю, как это тяжело, — чай разливался по чашкам, — Он как то пострадал? — Не знаю, он об этом не говорил, — я вдруг сам задумался над этим вопросом, а Клэр промолчала.  Решив не рассиживаться на кухне, чтобы окончательно не удариться в меланхолию, я поднялся и пошёл к себе, прихватив чашку чая с собой. Мисс Келли напомнила мне про письмо и я заверил её, что напишу его в течении часа.

***

Зайдя в комнату, я деловито оставил чай на тумбе, достал чистую бумагу и свою, заправленную чернилами, ручку. Мне так сильно хотелось написать Бетти, получить её ответ сию же секунду, рассказать о всех своих домыслах и намерениях, переживаниях.  Где-же ты, человек, когда так нужен другому? Исписать два листа я смог за половину часа, рассказав девушке о сегодняшней встрече и моём ожидании следующего воскресенья. Письмо я отправлю на её адрес, а точнее на адрес её матери, чтобы все те строки никоим образом не дошли до моих родных. Им тоже стоило написать весть со временем, но только не сейчас.  Потом я отдал бумаги и пару монет в руки Брайана, который собирал свою лошадь в путь, проклиная временами моросящий над нами дождь. На письмо попала пара дождевых капель. Вернувшись к себе, я заперся на ключ и лег на кровать, застеленную отстиранной мною, верюгой. Трудно было подводить какие то ни было итоги встречи, так как чувства мои ещё не осели. Я гонял в своей голове эти воспоминания, словно загнанную кобылу, которая могла остановиться только лишившись жизни. Я готов был поклясться, что Донал пребывал в таком же состоянии — в таком же странном и тягостном.  В его доме я говорил так много слов, но в это же время не сказал ничего стоящего, ничего дельного или серьезного. И он, думаю, теперь считает меня безумным скучающим дураком. Ну, сейчас он волен думать обо мне всё, что ему захочется, но только до той поры, пока я не соберусь с мыслями к нашей следующей встрече.  Возвратившись однажды в Англию, я так долго лелеял свою тоску, несчастье и скуку обретённой жизни, что с трудом верил тому, что случилось сегодня. Чтобы снова почувствовать себя самим собой, мне хватило одного лишь первого взгляда на станции. Я безвозвратно стянул с себя паршивую солдатскую шкуру, как только Донал стал улыбаться мне в своём собственном доме. Мне хотелось верить в лучшее будущее, хоть настоящее оставалось непостоянным. Ирландия ещё не обрела покой, не стряхнула с себя обидчика, поэтому-то её люди и чувствуют себя униженными победителями. Увы, такой расклад удовольствия какой-то части народа не принёс. Донал не выглядел униженным, скорее уставшим. Был бы у него шанс бороться дальше, тот бы его не упустил, я уверен. Но всё-таки, что бы он ни делал, сосед-англичанин ходил за ним по пятам — в прямом и переносном смысле. Может Донал в душе и свыкся со своим неизбежным многовековым соседством и потому решил подойти ко мне, сидящим на станции, так как иного расклада не сильно-то ожидал.  Либо Британия брала Ирландию силой, либо пыталась подольститься, придти в гости, только бы не отдаляться друг от друга. Таков был исторический замысел? И в болезни и здравии. И почему Донал таки захотел встретиться со мной ещё раз? Может ему стало совсем уж интересно, что за человек этот Джонатан, который сам не в состоянии ответить на свои вопросы и понять собственные же желания.  Но, и сам он чем-то походил на меня; тоже что-то скрывал, также путался в себе, хоть и утверждал обратное. В моих глазах он человек, рождённый из тех самых странных книг, которые было нельзя читать приличным людям.

***

Все обитатели дома ждали следующего воскресенья. Семейство Келли готовилось к Рождеству, которое пришлось на конец недели, а я ожидал новой встречи с Доналом. Бетти не писала мне, потому-что не успевала, или же почта не справлялась с потоком писем и посылок перед праздником.  Привыкать к холоду и влажности становилось тяжелее, и дни я проводил в своей скромной комнате, выпросив у мисс Клэр грелку в подруги. Я употреблял много чая, покупаемого мною кофе и пил горячий бульон, чтобы согреться. Иногда я серьезно спрашивал себя о том, что могли подумать обо мне хозяева дома, наблюдая за мной. Безусловно, они обсуждали меня, но чтобы они не предполагали, те относились ко мне хорошо, без поучающих взглядов и намёков. Я единственный постоялец, который занимал жилую комнату и единственный, кто мог бы сделать пустующие стены живыми.  Моё настроение не было плохим, но веселиться или радоваться повода всё-же не находилось. Книг для чтения у меня с собой не было, никакой работы тоже. Из-за этого я не понимал, куда деть себя, изведенного размышлениями.  Эти несколько дней были полны скуки и только ночи были занимательнее.  Не обязательно быть беспутным человеком, чтобы темнота за окном влияла на сердце так явно. Каждый ныне живущий по сути своей дикий зверь, свободу получающий только в ночные часы. Думаю, поэтому Бог гонит нас ко сну прежде, чем мы вдохнём дурманящий запах не прогретой солнцем свободы.  Спать меня тянуло только ясным днём, из-за чего мисс Клэр считала меня занемогшим. И даже так дневному сну я не противился, понимая, что ночные сновидения не сравнятся с ночной бодростью. Я настолько безобразно переводил свои внутренние часы, что мой сон после захода солнца начинался лишь к его восходу.  Так скажем, время от времени моё мужское нутро рьяно тянуло к другому. Довольно складно строились мои незатейливые желания, получавшие свободу в моменты телесных содроганий. Мне не слишком хотелось признавать, что я думал в эти моменты о Донале, но и отрицать это было бы так странно. По крайней мере после нашей встречи фантазии стали ярче. А по утру я ощущал себя так, словно ночью взаправду творил что-то дурное, хоть эротические интерлюдии заставали меня почти во сне.  Возможно, неправильно было видеть такие грёзы перед Рождеством Христовым, но что я мог поделать? По сути, ничего. Моментами я задумывался — бывало ли Доналу также тоскливо по ночам, как и мне. И приходил к выводу, что такое с ним могло происходить не реже, чем с любым другим неженатым мужчиной. Хотя на этот счёт можно было раздумывать бесконечно. Для меня эта мысль давала ощущение двойственности, совсем не обоюдной близости, но чего-то близкого к этому. 

***

Суббота была живее; в дом приходили несколько человек, живущих по соседству. Один мужчина, приходившийся другом Брайану, и две женщины, сидевшие всё утро за столом с Клэр. В первой половине дня я решил спуститься вниз, чтобы отправиться в город и для приличия увидеться с гостями, которых ещё застал. После получив список покупок от мисс, я спокойным ходом отправился в Дублин.  Пешком я шел не быстро, праздно выгуливая себя на холодном сухом воздухе. Я раздумывал о предстоящем Рождестве в Лондоне, о родителях, о завтрашней встрече. Настроение моё было хорошим, хоть задумчивость никуда не делась. Нужно было подготовить себя к беседам с Доналом, чтобы не выглядеть ещё большим дураком.  Хотелось, чтобы более не находилось моментов для злости на меня. И возможно в утро праздника Донал будет особенно весел и полон живого интереса.  Пока я шёл до города, успел почувствовать приятную усталость. На дорогах было полно повозок и лошадей, а людей было вдвое больше, из-за чего городская площадь напоминала собой детский набор с солдатиками.  Закупка продуктов не заняла много времени и я скоро вернулся в дом, в котором уже не было гостей. Мисс Клэр говорила о чем-то со своей матерью в комнате, и я, не побеспокоив их, оставил сумку на кухне и поднялся в комнату. Немного поразмыслив, я решил прибраться и наконец написать письмо родителям.  Я шлялся по скрипящей лестнице туда-сюда, вытряхивая простыни и одеяла на воздухе, пока в прихожей не стало так холодно, что мисс наказала не открывать больше двери и не выхолаживать дом. После я привел в порядок свои вещи и хаотично разложенные на тумбе бумаги, снова пересчитал сбережения и почистил свои ботинки. Утром в городе я потратился на свечи и бумагу, считая это своим подарком на Рождество. За составлением письма я просидел до самого вечера. Пришлось написать, что поиски мои в Ирландии пока безрезультатны и что, вопреки всему, я до сих пор уверен в своих намерениях. Решено было отправить весть родителям только после того, как будет получен ответ от Бетти. В какой-то момент в мой писательский кабинет постучали. — Джонатан, спускайтесь, — дружелюбно-требовательно сказала Клэр, через секунду затопав вниз по лестнице. Я медленно подчинился, из-за чего-то вспомнив о своей матери. Внизу было сильно темно и единственным источником света были стройные светлые свечи, словно маленькие ангелы. Помимо них на обеденном столе стояла приготовленная птица и две пустые тарелки, чему я немного удивился.  — Садитесь наконец, — сказала мисс, по хозяйски сидя во главе стола, — Разве в одиночку следует встречать Рождество. — А где же ваш брат? — я был радостен. — Откуда мне знать, Джонатан, — девушка на миг посуровела, — Наверное, празднует вместе с очередной бутылкой. — Что-ж… Мисс Келли не дала мне хоть что-то сказать. — Не берите в голову. В этом году праздник слишком особенный для такой нелепицы, — она имела ввиду свободу. — Точно, мисс. А как же ваша матушка? — Она уже спит, — девушка улыбалась. Я мало говорил этим вечером, но много улыбался и хмыкал, надеясь на милое сердцу завтра. Клэр сидела напротив меня и олицетворяла собой материнскую фигуру, кормя меня праздничным ужином и по родственному смотря. Мне было хорошо и тепло.  — Вам нравится у нас? — Мне приятно проживать в вашем доме, — говорил искреннее.  — Я имею ввиду страну, новую страну. — Она мне также приятна. Хоть Ирландию мне прочувствовать не слишком-то удалось. — Я не ожидала, что встречу этот вечер в вашей компании. И не хотела вас отвлекать, если уж вы собирались остаться наверху. — Всё в порядке, я ничего не делал и не собирался. Женщина была в приподнятом расположении духа и, улыбаясь, выглядела моложе своих лет. Хоть я замечал в её репликах ноты отложенной грусти. Никого из её родственников в святой праздник рядом не оказалось, что было прискорбно, и, увы, прозаично.  — Вам наверное было так скучно всю эту неделю? — Не так, как может показаться, — я улыбался. — В наших краях нечем заняться. Я ничего не сказал в ответ, продолжая возиться с остывшей едой в тарелке. — А как же ваш друг?  — Что именно? — мысли мои перенеслись на завтрашний день, — Я свижусь с ним завтра. — Я имею ввиду, что вы может хотели быть вместе с ним? — Клэр смотрела на меня во все глаза. — Ну, я об этом не думал, — было забавно услышать такой вопрос, но я ощутил себя странно. Девушка подняла уголки губ, словно улыбаясь и отвела взгляд на потухшую свечку.  — Так вы завтра с ним встретитесь? — Да. — Я считаю, что он не держит на вас обиду. — Надеюсь только, что завтра он будет веселее. — Конечно, будет, — Клэр задумалась, и будто преисполнилась женской мудростью, — Все мужчины веселятся в Рождество.  Я улыбался и понимал, что эти слова ко мне не относились. Перед глазами встал образ одинокого жилища, огня и торфа, взявшийся из памяти. Я бы продолжал гадать, что в эту ночь делает Донал, если бы не услышал уверенные шаги перед входной дверью. Мисс Келли тоже их услышала и отвлеклась. Конечно же, в свой дом вернулся Брайан, сильно выпивший и недовольный.  — Лёгок на помине! — воскликнула Клэр и направилась к нему. Мне было неловко за всем этим наблюдать, но что-то мне подсказывало, что я должен был быть сейчас здесь.  Пока сам я вставал из-за стола, девушка успела стащить с брата грязные ботинки, обругивая его душу. Конечно, настолько, насколько позволял сегодняшний вечер.  — Джонатан, подите-ка сюда и помогите дотащить его до кровати. Так мы с час времени пытались дотащить пьяное тело до второй части дома. Мне пришлось сидеть рядом с Брайаном, негромко проклинавшим свою сестру и англичанина по соседству, пока Клэр подкидывала торф в очаг и подготавливала ему грелку. Нельзя же было оставлять его под холодным одеялом, шлявшегося на холоде. Чудом не разбудив мать Келли, мы дожидались пока утихомирится сам бузотер.  После мы с хозяйкой снова сидели за столом, а точнее я сидел на стуле, а Клэр стояла лицом к огню, скрестив руки на груди. Меня эта ситуация ничуть не утомила, как раз наоборот, в то время как девушка, чувствовала себя виновато.  — Ну и дела, Джонатан. Мы вас замучили. — Всё в порядке, мне это ничего не стоило, — момент был неловкий, что захотелось закурить, если б я, конечно, курил. Мисс ничего не ответила, подойдя к деревянному шкафчику на стене, откуда достала бутыль виски и два маленьких стаканчика. Я молчал, пока она разливала алкоголь. Не успев отставить бутылку, Клэр взяла стакан и махом выпила содержимое, пока я смотрел на неё, скрывая широкую улыбку.  Непременно, она разозлилась и расстроилась. Женщины всегда переживают сильнее, пережевывая свои трагедии. Мисс Клэр никогда не выглядела так, словно впала в меланхолию, но и счастья в её глазах я не наблюдал. Она была стойким человеком и женщиной, но в своей сути несчастной. Быть старой девой и одной управляться со всем домом и его жильцами не могло стать пределом её мечтаний, я считаю. Все женщины, которых я так или иначе знал, находились в неприглядном для них положении.  — С Рождеством вас, — сказала девушка, посмотрев на маленькие часы на полке, — Храни нас, Боже. — С Рождеством, — я медленно пил виски.  Первый праздник вдалеке от дома и родителей, которым не было отправлено письмо с открыткой, так далеко от Лондона. Весь этот вечер напоминал собой самый настоящий вертеп, если б его ставили в провинциальном театре. Но, отнюдь я не был разочарован.

***

Поезд гудел громче обычного, народа вокруг было намного больше. С самого утра люди выдвигались на воскресную службу. Я снова чувствовал себя странно, потому-что до сих пор не представлял, о чём говорить с Доналом. Но, если он сам согласился встретиться со мной вновь, то я был намерен ждать инициативы от него. Я ещё не представлял, какие вещи мы должны были сказать друг другу, чтобы я сумел успокоиться, смириться с нахлынувшим на меня чувством.  Я негодовал из-за того, что выпитый вчера неполный стакан с алкоголем немного выбивал меня из колеи. Неужели моё тело и сердце стали настолько слабыми.  Остановка поезда сопровождалась гулом в моей голове, и на секунду я даже забыл, зачем сюда приехал. Мне очень хотелось посидеть на станции в одиночестве, попытаться привести свои мысли в порядок, но увы этому было не суждено сбыться. Вновь из вагона за мной никто не вышел и весь Талламор был пуст. Но в следующее мгновение мне показалось, что меня ударили по голове, когда я увидел недалеко от себя Донала, который стоял очень близко к перрону и покачивался. Конечно же я был рад его увидеть, но эта радость была настолько стремительная и неожиданная, что со стороны и радостью назвать было трудно. Вот он заметил меня почти сразу и лицо его сделалось добрым и смеющимся.  — Доброе утро, — Донал направился ко мне, — С Рождеством, Джонатан. — С Рождеством, — чувствовал себя снова неловко и глупо.  Мне показалось, что поздравили меня с издевкой, но потом я понял, что говорил Донал искренне. От него пахло не только табаком, но и крепким алкоголем, из-за чего глаза его горели ярче моих. Но моё общество пришлось ему весьма кстати.  — Ты не очень веселый, — сказано немного разочарованно, — Пошли.  Я молча поплелся за Доналом, наблюдая за его неловкими шагами по трём деревянным ступенькам. Как бы мне не пришлось тащить его также, как и Брайана вчера ночью. Мне вмиг стало весело от своих мыслей и я стал улыбаться, пока никто не видел. — Соседи ушли на службу? — надо было начать разговор. — Да, ушли. — Ты сказал, что тебе снова нехорошо? — Я сказал одной соседке, что поеду в Дублин сегодня. — И тебе всегда верят? — Думаю да. В любом случае… Донал не договорил и посмотрел на меня, взгляд стал немного жалок. — В Дублин я не поеду. — Верно, — я не понимал, что он имел ввиду, — И что-же с того?  — Ничего. Может его что-то расстроило? Мне казалось, что он был до сих пор достаточно пьян и, вполне возможно, ещё не смыкал глаз. А буквально через секунду он уже не выглядел таким задумчивым.  — Ты рад этому Рождеству? — спрашиваю мягко. — Да, такого ещё не было на моей памяти, — Донал выражался практически так же, как и Клэр.  Он посмотрел в мои глаза и улыбнулся уголком рта. Что-то внутри меня натянулось струной от его взгляда и я не смог ничего ответить. — Вчера я помолился, после пил. А ты? — Ну, можно сказать, что я встретил Рождество с людьми, у которых живу. Только вот я не молился, да и не пил. — И как они тебе?  — Они хорошо ко мне относятся.  Донал ничего не сказал, залезая руками в карманы плаща. Наверняка, он пытался достать сигареты. Когда он их так и не нашел, то глухо выругался и посмотрел снова на меня, сетуя на то, что забыл коробок в доме.  Всю дорогу он с раздражением рыскал в карманах, словно пачка сигарет всё-же была способна объявиться там волшебным образом. Меня это тешило и я решился занять его рассказами до конца нашего пути. Я спрашивал о его ближайших соседях; про тех, кого он уважает или недолюбливает, тех, кого не воспринимает всерьез или тех, кого стоило бы опасаться. Донал говорил даже с энтузиазмом, но слушал я не очень внимательно. 

***

Когда я переступил порог дома во второй раз, его стены не ощущались такими уж одинокими, как прежде. Все также стоял запах еды и сухого дерева, внутри было немного теплее, чем на улице.  Ритуал нашей первой встречи повторился и Донал стал растапливать очаг, вытаскивая небольшой запас торфа из корзинки, словно позабыв обо мне. А я тихо сел на стул у огня, у которого сидел в прошлый раз, не снимая с себя пальто. Огонь, казалось, тоже был немного пьян и разгорался очень лениво. Царила такая мирная тишина и шорох неспешной возни, который её не нарушал. Сердце поддалось этому настроению и даже успокоилось, будто заснуло маленьким ребенком. Я почти не думал о прошлом и своих переживаниях. Не боялся Донала и того, что бы он мог подумать обо мне. Я удивлялся, как быстро и резво прыгали через друг друга мои чувства.  — Торф закончился, — сказано было так тяжко, словно от этого зависели его и моя жизни. Показалось, что Донал обращался не ко мне, а к себе самому и я промолчал, наблюдая за ним. — Нужно поставить что-то на стол. Я молчал, ощущая себя незваным гостем, пока Донал поднимался с пола и уходил в другую комнату.  Опустив взгляд под ноги, я обнаружил пустую бутылку от алкоголя, стоящую под столом. Ту, которая была виновницей того, почему Донал пребывал в таком праздном настроении. Я был благодарен ей за это, но всё-же пихнул стекло ногой, чтобы то прогремело. Я почувствовал себя незрелым юношей, поняв, что за жизнь не пил столько алкоголя и мог лишь играться с пустым мусором.  — Что, сам то не пьёшь? — Донал возвратился в комнату, вызывающе глядя на меня.  — Не припомню такого. — Ясно, — на стол были поставлены четыре ломтя хлеба на тарелке, — И сколько тебе лет?  — Мне девятнадцать.  — Девятнадцать… — Донал выдохнул эти слова и снова отошел в другую комнату. Пламя в очаге наконец затрещало и комната стала живее. В эти моменты, когда Донал скрывался во внутренней комнате, я вспоминал себя в Лондоне; то, как я представлял себе долгожданные встречи. И теперь с трудом осознавал свое положение, и, наверное, божественную удачу, снизошедшую на меня.  — …Теперь мне ясно, отчего ты такой безумный — слишком уж молод, — Донал принес с собой маленькую масленку и нож. — А сколько тебе? — я ухмыльнулся и задал вопрос. — Двадцать три.  Я догадывался, что Донал был чуть старше меня, но меня всё-равно удручало, что мой возраст находился на лишь стыке духовной зрелости, в то время, как сам Донал уже мог называться мужчиной.  — Спасибо, — сказал я, увидев поставленное перед собой блюдце с хлебом и маслом на нём. — Пожалуйста. Ты совсем не пьешь алкоголя? — Пью, немного, — я учтиво кивнул, словно официанту Лондонского ресторана. — Хорошо, немного — Донала мои интонации веселили и он беззлобно улыбался.  Я выпил половину стакана ирландского виски — чуть больше, чем я выпил вчера вечером. Ломтик хлеба был свежим, но совсем не мягким и напоминал мне черствый кусок, который Донал дал мне в старом сарае. Он смотрел на меня всякий раз, когда я подносил стакан ко рту и, наверное, считал, что я ничего не вижу. Эти взгляды были более чем естественны, ведь я для Донала был также любопытен, как и он для меня, хоть и в совсем ином смысле. Во всяком случае, его заинтересованность доставляла мне удовольствие.  — О чем ты мне рассказывал в прошлое воскресенье?  — По моему о том, как я искал тебя.  — Ах, да. Я всю неделю думал об этом и… Разве ты не предполагал, что меня могло и не быть в живых? — Донал говорил искренне, без толики печали или жалости. — Конечно я об этом думал, но мой приятель рассказал о тех мужчинах, которых казнили. По его словам они были не молоды и я подумал…  Донал кивнул, глядя мне в глаза. — Он сказал о двух парнях, которых британцы не арестовали, — я наконец допил свой стакан, — Некий Томас и ты. Я намеревался отыскать кого-то из вас. — Боже, — глаза у парня округлились, — Ты всё равно не мог знать наверняка. — Да. Может, я бы написал ещё письмо или придумал что-то. Я опустил взгляд на огонь, понимая, что моя правда очень сильно походила на ложь. Со стороны это выглядело как глупость. Кроме слепой надежды и памяти о Донале у меня больше ничего не было. Я и вправду был безумным и молодым.  — Какой абсурд, — Донал говорил это себе, но смотрел на меня, — За эту неделю ты не решил, что будешь делать дальше?  — Я уже говорил, что пока не собираюсь уезжать в Лондон. — Даже если здесь начнётся война?  — Война? — В Ирландии. — О чем ты говоришь? — я искренне не понимал, но мы оба оставались спокойны. — Это дело Свободного государства и республиканцев.  — Ты имеешь ввиду войну гражданскую? — Да, думаю да.  — Ты будешь участвовать? — Дело не во мне, Джонатан, — слова Донала стали тверже, — Я не могу сказать, как именно коснется всех нас все это в будущем, если же война всё-таки начнется. — Тебе страшно?  Донал молчал, а я видел, что будущее пугало его, ведь борьба с Англией больше не кипела, а мира всё ещё не было. Я же не мог придумать предлог, чтобы желание остаться в Ирландии было чем-то оправдано. Мне всё ещё хотелось находиться рядом с Доналом, разговаривать с ним, стать для него кем-то. Я не хотел покидать эту страну, пока бы он не принял или же не отверг меня окончательно. Привязавшись к Доналу чуть-ли не с момента нашего с ним первого разговора, я не представлял, что покину его из-за очередной войны, так и не разобравшись со своими чувствами.  — Я останусь здесь на какое-то время, а после вернусь в Лондон, к родным. Твои слова и твоя доброта меня утешили, — эти слова трудно было назвать враньем, — Прошлое меня уже не терзает.  — Я понял.  Потом Донал предложил выпить ещё немного и я не стал отказываться. Наш диалог все ещё был отрывистым, однако прежнее напряжение сильно ослабло. Пока не наставало время уходить, я был безмятежен в стенах этого дома.