Тепло

Из уважения к покинутой стране, я провожал ту взглядом, пока её берега не скрылись за километрами морской воды. Ветер перебирал мои мысли, унося за собой ощущения прошедших дней, а я чувствовал, как сердце сжимается от горечи расставания. Соседствующие люди вокруг не были беспокойными или шумными, и нисколько меня не интересовали. Людская молчаливость лишь напоминала о внутреннем напряжении, обидах или даже неприязни, которых теперь никто не хотел выказывать открыто. Как и всегда, ирландцы и англичане были способны находиться бок о бок лишь на корабле, проще говоря, от невозможности избежать общества друг друга. Единственное чувство, которое было живо между этими людьми, было немым огорчением. Однако, не ясно, кто и по чему теперь горевал.  Морской воздух колол мои лёгкие при каждом вздохе, загоняя меня в каюту.  Люди начинали медленно стекаться вниз, в столовую или в свои комнаты, создавая кучное волнение вокруг себя. Через несколько часов темнота легла на горизонт, давая сойтись под собой лунному сиянию со светом керосиновых светильников. Когда ты вдали от дома, с её приходом сердце начинает заходиться тоской. Такие чувства трудно было контролировать, хоть я и понимал, что повода для грусти у меня нет. Но, сейчас болезненная горечь меня переполняла, а помимо неё, меня не отпускали страх и неуверенность.  В чужой стране рядом со мной не будет человека, который был бы способен меня выслушать, направить. Теперь стоило надеяться лишь на собственные чувства, кроме которых у меня ничего и не осталось. 

***

Мне нехорошо, нормально поспать у меня не получается. И в помещении стало так душно, словно я находился в старой спичечной коробке. Очень хочется выйти отсюда, но уж точно не на корму корабля, а встать на твёрдую землю. Через час второй я снова услышал людей, их возню, стук каблуков и ботинок, их голоса, шум тяжёлого багажа, влачащегося следом. До прибытия оставалось совсем немного и мне следовало приходить в себя. Я медленно поднялся с кровати и оглядел свою небольшую сумку. Почему-то сейчас меня удивило то, как немного взял с собой, нежели в прошлый раз. Отстегнув её, я вытащил из бокового кармана все свои деньги, которые успел накопить за последние месяцы. Конечно же, часть денег я дал своим родителям, что-то отдал Бетти, но всё-таки большую часть зарплаты скопил для себя. Чувство горделивой уверенности приятно укололо меня. Хотя бы об этом я пока не буду беспокоиться. После второго пересчёта, я прикинул, что этих денег будет достаточно примерно на месяц жизни здесь, в Ирландии. А если воздержаться от покупок кофе, свечей и лекарств, то может хватить даже на парочку месяцев. Пока только Богу было известно, насколько я задержусь здесь. Через какое-то время я наконец покинул свою каюту, вклиниваясь в толпу людей, неторопливо стекавшихся к выходу по неширокому коридору.  Было достаточно темно, ветер был несильный, хоть и очень холодный – приводивший меня в чувства.  К моменту прибытия народ вокруг снова загалдел и засуетился, словно кучка цыплят, рядом с рассыпанной крупой.  Мои мысли теперь были полностью проникнуты трепетом, волнением. Дублинский порт, казалось, вовсе не изменился, словно затаил дыхание.  Вновь я стоял на этой терпеливой земле, с которой некогда должен был навсегда проститься. Голова моя наполнилась тоской воспоминаний и мимолетной радостью. Медленно оглядываясь и продвигаясь вперёд, я, не зная, почему, искал кого-то знакомого среди толпы людей вокруг. Я пересекался глазами практически с каждым, сквозь кого смотрел. Но, увы, своего взгляда на мне никто не задерживает. Меня здесь некому встречать. В этот момент я по-настоящему ощущаю себя одиноким. Где мне теперь ночевать и проживать в ближайшее время — пока было неясно. Сейчас стоило озаботиться о гостевом доме или съёмной комнате, в достаточной степени приличной и тёплой. Я двинулся дальше от большой воды, в город. О насущном думалось с трудом, в голове одни за другим всплывали обрывочные воспоминания. Теперь возвращаться сюда англичанину, бывшему здесь когда-то солдатом гонителем, было, пожалуй, моветоном, но, вопреки этому, я не слишком опасался. Для меня не составит труда слыть простым и неприметным человеком, чтобы вообще не вызывать интерес к своей личности, как таковой. Практически ничего во мне не заявляло о моём прошлом.  Мне кажется, что служба в армии сделала меня более невзрачным, молчаливым. Как будто суть моя стала чем-то внутренним, чем внешним и ясным для постороннего. Может быть, именно это отчасти и называют выправкой? — Вы не ищите, где остановиться?  Хромающий акцентом женский голос заставил меня оторопеть. Слева от меня стояла невысокая молодая женщина, с головы укутанная в бордовую шаль в крапинку.  На проститутку она совсем не была похожа, да и её тон об этом не заявлял. Я поспешил отвести подальше бесчестные мысли, боясь, что та будто способна прочесть их и оскорбиться.  Мне было трудно ответить ей хоть что-то, хотя, казалось бы — я и впрямь искал ночлег. Многие из более расторопных, держащих или сдающих комнаты, часто встречали прибывших сразу у портов или вокзалов. Некоторые из местных предлагали свой угол каждому, кто был способен заплатить цену буханки хлеба, а другие же предлагали своё гостеприимство только состоятельным людям или иностранцам. Благо, тех можно было без труда отличить.  В пригороде Великобритании, да и часто в самом Лондоне, дела обстояли точно также. Женщина воспользовалась моим замешательством и не стала дожидаться моего ответа: — У нас хорошая комната, и недорого. Пять шиллингов. Последние слова я пересказал у себя в голове. Девушка говорила так, словно эта фраза прилипла к её горлу. Я был уверен, если она стояла здесь в одиночестве до самой темноты, то принявших её предложение людей было очень мало, если не было вовсе. — Я сама вас отвезу. Теплее и дешевле вы уже не найдёте.  Почему-то совсем не думая, я согласился, ведь другого варианта у меня всё равно не было. Я бы должен быть благодарен ей, что та словно упала с небес для меня.  Как бы я хотел, чтобы эта удача сопутствовала мне и дальше.

***

Ублаготворённая ирландка довольно шустро показала мне, где стояла её одинокая телега в паре с высокой лошадью. К моему удивлению, на месте возничего никого не оказалось. Значило это, что она и вправду сновала в городе одна и отвозила незнакомцев тоже в одиночку.  Ободряюще хлопнув конский бок, она с завидной лёгкостью запрыгнула вперёд телеги и схватилась за поводья. После уже я взгромоздился назад, не побрезговав пыльной циновкой.  Угольная в темноте лошадь покрутила ушами и медленно тронулась. Мой кучер натянула свою шаль повыше на голову, удерживая одной рукой её края чуть ниже шеи, чтобы ту не унёс ветер, а другой взмахивая поводьями над лошадиной спиной.  Дублинские городские улицы скоро сменились на вольно раскидистые деревья, стоящие вдоль проторенной широкой дороги.  Атмосфера здесь была поистине чистая и вольная. Пахло также, как и раньше, когда я бродил по этим тропам с заряженным ружьём в руках. Запах пыли, лошадей, мокрой шерсти и даже бензина – здесь они, наверное, останутся навсегда. Почти всю дорогу девушка молчала, но всё же решилась расспросить меня уже в конце пути. — Вы сюда надолго?  — Я, честно говоря, ещё сам не знаю, — сказал я, располагая к продолжению разговора, — Время покажет. — Вы же англичанин? Приехали сюда по делам рабочим? — Верно, из Лондона в Дублин я приехал второй раз за жизнь, — мне хотелось сохранить баланс правды и лжи, ведь без второй, увы, моё спокойное пребывание здесь было невозможно. А путаться в собственных словах приезжему незнакомцу было бы непростительно, — Я хочу разыскать своего старого знакомого, с которым, к сожалению, потерял связь.  — Значит собираетесь отыскать друга..? Он солдат? — вопросительно заверила женщина, стараясь сохранить безучастный тон.  — Ох, нет – он не солдат. Я никогда не ладил с военными.  — С ними мало кто ладит, — она слабо улыбалась, — Мы уже на месте. Мои слова её удовлетворили, хоть и не оборвали нить скрытого недоверия или любопытства. Потом она ничего не спрашивала. Мне было приятно, что девушка не выказывала неприятия или предвзятости к приезжему англичанину. Может быть мой юный возраст был причиной к снисходительности.  Двор, к которому мы приехали, был довольно большой и просторный. Дом был двухэтажный, из серого кирпича, из такого строят здания в городе, но редко в сельской местности. В окнах не горел свет, кроме как в прихожей. Спутница ловко спрыгнула с телеги, снова хлопнув коня по боку, приглашая меня пройти за ней. Внутри было не слишком просторно, но тепло и чисто, хоть в полутьме было трудно что-то хорошо разглядеть. Пока я стоял у порога, она поспешила найти и использовать подсвечник и спички, электрического света тут не было. Взяв горящую свечу и смерив меня взглядом, хозяйка повела меня наверх, в мою новую комнату.  Сама она не забыла представиться — Клэр Келли. — Жить вы будете на втором этаже, двери закрываются на ключ. Оплата у нас сразу. Если что, я здесь почти каждый день, — говорила она, проводя меня по лестнице наверх, — На первом этаже живут моя мать и брат, к ним также можете обращаться, если меня не найдёте. В моей комнате имелись маленькая скамейка для обуви, кровать и большой шкаф в самом углу. Здесь было холодней, чем внизу, и пахло тут мокрой овцой и ладаном.  Усталость вконец растеклась по телу, голова была наконец пуста, и я присел на низкую кровать у стены, наблюдая за скудным свечным пламенем, так и норовившим вовсе потухнуть.   

***

Отношения между людьми – это очень тонкое явление, хрупкое и сильное одновременно. Раньше мне казалось, что разоблачать чужие души не так-то трудно, и что, присущая мне, насмотренность в людях делает меня выше их самих. До какого-то времени в моих глазах всё так и было, пока мне не пришло в голову научиться понимать чувства уже собственные.  Мне было до ужаса трудно описать то, что я чувствую к ирландцу. Ведь раньше влюблённость, сердечная склонность, интерес или даже стремление к признательности были легко отделимы друг от друга. Иногда мне казалось, что душевное затишье заставило меня усомниться или просто запутаться в своих чувствах к тому, кого даже нет в моей жизни. Может быть я слишком много взвалил на себя того, к чему не был готов, или же наоборот, я остался всё тем же ребёнком, не успевшим понять, что значит настоящая любовь. Как бы то ни было, моё затишье берет свое начало задолго до моей службы в Ирландии.  Когда я ещё учился ладить с теми чувствами, которые посещают временами любого, мне посчастливилось столкнуться с взаимностью. Но, будучи предоставленным самому себе, я не мог поговорить со своим отцом или же спросить его совета. С самого детства я понимал, что в какой-то момент родители начинают разговаривать о чём-то очень важном со своими детьми; отцы с сыновьями, а матери с дочерьми. Иногда это бремя может упасть на плечи священника, учителя или служанки, но у меня не было даже такой крайней привилегии. Когда я понял, что мои переживания по отношению к женщинам и мужчинам отличаются от норм, принятых в обществе вокруг меня, я негласно закрыл эту тему для бесед с кем бы то ни было. Первая моя любовная связь произошла с тем самым парнем, скрасившим моё беззаботное время после окончания учебы. В тот самый вечер у него дома, когда я безмолвно признался ему о себе, между нами не произошло ничего более одного поцелуя.  Ровно через день мы встретились с ним снова, уже трезвые и более смущённые.  И, как ни странно, после того отношения между нами практически никак не поменялись. Трудно сказать, что мы принадлежали друг другу так, как это должно быть между двумя людьми. Всё это походило на негласное соглашение о союзе, предполагающем помимо всего прочего разумеющие случки. С ним я никогда не занимался любовью, коей занимаются люди, врасплох охваченные глубокими приторными чувствами. Это был секс, которым мужчины занимаются с проститутками или разве что из чувства супружеского долга, который время от времени всё-же стоит выполнять. Когда ты молод и неопытен, то зажиматься друг с другом по углам кирпичных стен или своих «коморок» кажется верхом близости. Сейчас же я вспоминаю все те моменты с раздражительной усмешкой и злостью, но к кому именно – было не совсем ясно.  Теперь же было нетрудно понять, чего бы мне хотелось. Я хотел принадлежать кому-то, и чтобы кто-то принадлежал мне; если не физически, но точно духовно, по настоящему. Хотя, думаю, одно от другого не может быть отделимо.  В последнее время я всё чаще размышляю о таких вещах. 

***

Проснуться пришлось почти затемно. Хоть усталость очень скоро свалила меня, сон на новом месте не был крепким или приятным. Я долго сидел на кровати, медленно одеваясь. Снова мне вспомнился образ родителей, Бетти, моего парома, усталых солдат в Лондоне. Но, на удивление, сейчас я не тосковал по дому так сильно, мысли мои были заняты лишь недалёким будущим. Уже сегодня я собирался поехать до Клохан.  Хоть я испытывал некоторую тревогу и опасение, но всё-таки надеялся, что парень в отчаянии не покинул своего дома, после того, как пережил визит солдат.  Куда бы он уехал теперь? Как мне казалось, в наше время опасаться ему было нечего.  Завидев первые солнечные проблески, я начал приходить в себя, занимаясь видом за окном. Разглядывать бесконечные тривиальные пейзажи для меня было неново, но сейчас, вглядываясь в эти тёмно-зелёные полотна, я не ощущал той поглощающей и холодной пустоты, как раньше. В настоящее время я чувствовал спокойствие и желание оставаться среди этих мирных полей, будто снова сидел среди высокого вереска.  Мне хотелось умыться в чистой воде.  Открыв дверь своей комнаты, я вдруг обнаружил, что не запер её вчера. Немного постояв в дверях, я инстинктивно попятился и решил проверить свою сумку и деньги с документами. Пересчитав и снова спрятав их во внутренний карман, я успокоился и закинул поклажу под кровать.  Совсем не удивительно, что не застал никого на первом этаже, было ещё очень рано. Беглым взглядом я снова осмотрел комнату при утреннем свете. Традиционно простая, но лощёная прихожая напоминала богато обставленную келью или монастырскую столовую; светло-серые стены, много тарелок и светильников на полках, несуразные маленькие иконы и большой деревянный стол у камина.  Найти умывальник и ведро воды не составило труда. Холодная вода немного привела меня в чувства, хоть мысли и продолжали путаться.  Слышу звук с соседней комнаты, стало быть, где жила сама Клэр или кто-то из её родных. Решив, что хозяйничать в чужом доме на правах гостя несколько не совестно, я поспешил ретироваться обратно к себе. Я всё никак не мог принять в толк, что должен делать дальше. Воспоминания начинали наслаиваются друг на друга, вызывая во мне чувство неопределённости.  Если память мне не изменяла, то деревня находилась в графстве Оффали. Все утро и первую половину дня я буду должен потратить на дорогу, а после прибытия начинать поиски. Скоро собравшись, через некоторое время я снова спустился вниз, чтобы уже выехать в город.  Покинуть дом без чужого внимания не вышло. Мисс Келли сидела за столом, как мне стало ясно – со своим братом, о котором сказала вчера. Увидев меня, она встала из-за стола. — Доброе утро. — Доброе, — неловко ответил я, спускаясь вниз. Мужчина, сидевший напротив неё, посмотрел на меня и молча кивнул. Он казался мне уставшим или огорчённым из-за чего-то, а может быть я прервал какую-то серьезную беседу. Я не придал этому значения.  — Будете есть? Садитесь, — любезно кивнула Клэр.  — Благодарю, но откажусь, хочу пораньше поехать в город, — ответил я, уже собираясь уходить.  — Джонатан, выпейте с нами чашку кофе, я сейчас налью! Не стоит же отправляться совсем без сил. Уже второй раз я не сумел отказать этой женщине. Но, ведь чашка кофе на самом деле привела бы меня в чувства намного лучше холодной воды.  Приняв предложение, я сел рядом с братом Келли. Он протянул мне руку и представился. Брайан.  Через минуту нам обоим поставили две фарфоровые кружки с ароматным кофе, я вспомнил Бетти на нашей кухне.  — Куда вы сегодня поедете? — спросила Клэр, садясь напротив нас. — Мне нужно в Оффали, потом будет видно. — В Оффали? Зачем вам туда? — спросил уже Брайан. — Ещё вчера Джонатан рассказал, что приехал найти старого друга, — ответила своему брату мисс Келли, не дав сказать мне, — Получается, он живет в тех местах, верно?  — Да, верно… По крайней мере, я надеюсь на это, — мои чувства немного заявили о себе. — Что-ж, я так и не смогла понять, как вы умудрились потерять человека? — продолжила Клэр, пока её брат молчал. — Когда я приехал в Ирландию после учебы, примерно год назад, мне повезло повстречать здесь одного местного парня, — я придумывал историю на ходу, — Он сильно помог мне освоиться здесь, пока я собирал очерки об этой стране.  — Очерки? — Да, некоторые из них печатали даже в британской газете, но некоторые я оставил… В личном распоряжении, — я врал, но довольно правдоподобно и лояльно, — Я освещал феномен насилия и террора к жителям Ирландии со стороны британской армии и полиции. — Ох, какой вы, оказывается, добросердечный человек, это так по христиански, — похвалила меня мисс Келли, — Я всегда знала, что молодые люди в наше время совсем другие.  В какой-то миг я стал жалеть, что моё враньё так и останется враньём, как бы я не вертелся. Убеждения настоящего не умели перечеркивать действия прошлого, к сожалению.  — Благодарю. Но, в один из дней, когда я должен был покинуть страну, обстоятельства не позволили мне проститься с моим дорогим приятелем, — с подобающим чувством закончил я. — Ты молодец, — наконец сказал Брайан, — Я думаю, он гордится тобой. Уж постарайся отыскать его. — Само собой, — я продолжал, — Я чувствую вину перед ним, из-за меня к нему домой наведывались солдаты. Его даже допрашивали. По моему, это были «Черно-пегие». — Какой ужас, надеюсь, что с бедным парнем все в порядке, — искренне разводила руками Клэр. — У англичан совсем нет сердца, они готовы на любую гнусность! — разразился рядом сидящий, — Извини, конечно, что я так говорю, Джонатан, но ты и так прекрасно видел и знаешь, какими подлыми могут быть твои родичи.  Меня его слова не обижали, я и вправду видел, и вправду знал, конечно же, будучи одним из них. Я и сам был готов на гнусность, в какой-то момент потеряв свое сердце. 

***

В первый месяц своей службы я был отправлен на рейд, целью которого была поимка одного из летучих отрядов республиканцев.  Мы уже располагали информацией, где именно те прятались, где и когда будут скрываться дальше. Застать их врасплох не составило большого труда, и никто из причастных не сумел уйти от нас в ту ночь.  Семь или восемь человек мы загнали в бараки. Как мне позже сказал Том, самая грязная работа была именно в бараках, в местах временного заключения, именно там проходили допросы, и иногда казни, и что мне стоило к этому привыкать. Некоторые из офицеров, конечно, видели мою робость, страх перед повстанцами, и со временем заставляли меня присутствовать рядом, или иногда «помогать».  Ирландцев разделили на две группы и распределили по комнатам, если их можно было так назвать. Я и ещё два моих сослуживца караулили запертые двери. Одного человека почти сразу выволокли и забрали в отдельную камеру, где его дожидались наш офицер и ещё трое английских душ. Из немногочисленных речей за дверьми, я услышал, что ирландца звали Майкл, а его фамилию не запомнил. Судя по тому, что допросить первым решили именно его, я решил, что тот был капитаном или информатором, но точно так и не узнал.  Первые минуты было тихо, иногда слышен серьёзный голос нашего офицера, ирландцы тоже о чём-то переговаривались между собой, но я их не подслушивал. Минута–другая и раздался протяжный человеческий скулёж — это был Майкл. Он резко прерывался на тишину, в которой звучал голос офицера, в какой-момент грубый, в какой-то спокойный, даже ребяческий. Я не понимал, что именно там происходило, постороннего шума, помимо криков, не слышал и не мог ничего разобрать. С другой стороны дверей, которые мы охраняли, начали стучать, кричать оскорбления, звать своего Майкла. Мы пытались их утихомирить, стуча и крича в ответ.  Уже не помню, сколько всё это длилось, но мне показалось, что слишком долго, и стоя на одном месте, я почему-то сильно устал. Мою отстранённость от происходящего прервал нервный офицер, вышедший из-за тяжелой двери, приказав мне идти за ним с винтовкой. Пару секунд я медлил, пока не услышал тихий голос сослуживца, стоявшего рядом со мной: «Иди!».  Пройдя за тяжелую дверь, я увидел Майкла, осторожно посмотревшего на меня. Взглядами мы с ним не пересеклись. В комнате было темнее, потолки были ниже, резко пахло сыростью и будто бы кровью, но её я не замечал ни на руках солдат, ни где-то ещё. Ирландец вдруг напомнил собой подбитую птицу в овощной корзине, ему казалось было страшно и больно, но что-то в его существе очаровывало. Наверное, потому-что он совсем не выглядел жалко. Как ни странно, на его фоне жалко мог выглядеть я сам или даже офицер, не скрывающий своей нервозности.  Потом он продолжал говорить с Майклом. Эти речи походили на причитания мужа, отчитывающего свою недалекую супругу или домработницу. Превосходство являлось в каждом небрежно брошенном слове, как и насаждаемая глупость того, кому оно было адресовано. Но, слишком продолжительное молчание выводило нашего капитана из себя. Он приказал мне привести в готовность свою винтовку и направить её штык ирландцу к груди. Я беспрекословно подчинился. Перемена настроения заставила меня проснуться от какого-то странного сна. Если бы я не держался обеими руками за оружие, все могли бы увидеть, как они дрожат. Моё внимание было сосредоточено на острие штыка и появившейся крови вокруг него на чужой рубашке. Я практически ощущал, как легко разрывалась под одеждой плоть, словно кусок теплого сливочного масла на кончике кухонного ножа. Майкл напрягся и начал скулить от боли, а мне приказали продолжать, после чего я почувствовал как железный наконечник уперся в кости. Ребро защитило беспомощное лёгкое. Я продолжал, крови становилось всё больше. Ирландец стал вжиматься в солдата, который стоял сзади него, но того отпихивали обратно. Снаружи снова послышались громкие стуки. Чужие истошные крики заставляли меня снова погружаться в более неясный сон. Я делал человеку больно, и старался сделать ещё больнее, потому-что мне приказали. Пытка длилась где-то минуту, всего-то минуту, после чего всё закончилось. Я остановился, офицер посмотрел в глаза Майклу, и убедившись в его никчемности, приказал остальным отвести его в отдельную камеру.  Немало дней после я никак не мог перестать представлять, как железный штык протыкает человеческое сердце, такое мягкое и беззащитное. Отчего мои руки снова начинали дрожать. 

***

Главным способом добраться до Оффали была железная дорога. На маршруте поездá ходили каждые два часа, каждый будний день. Мне повезло успеть на первое же утреннее отправление.  На вокзале я смог взять брошюру с расписанием на следующие три месяца. Весь путь до станции занял чуть больше двух часов, но утомиться я не успел, так как снова был погружен в свои размышления.  Станция Талламор. Мне предстояло дождаться автобуса, чтобы добраться прямиком до деревни. Небо резко менялось то на пасмурное, то на безоблачное, но неизбежно оставалось холодно. Чем дальше я уезжал от столицы, тем лучше я рассматривал людей, которые встречались мне на пути. Все они были пронизаны своими заботами и проблемами, но и в их глазах виднелась сердечная легкость. Раньше люди на острове казались мне натянутыми, словно верёвки, и никакой загадки в этом не было. Теперь же люди избавились от весомой доли страха, и могли переживать о проблемах, живущих лишь в стенах их домов.  Пыльный светло-синий автобус ехал медленно; я думаю, что ехать быстрей он не был способен сам по себе. Помимо меня, из пассажиров остались только две девушки в шляпах, похожих на колокольчики. Они иногда поглядывали на меня и о чём-то переговаривались между собой, меня это немного смущало и совсем чуть-чуть льстило. Мы ехали целый час, пока все втроём не вышли на конечной остановке. Я стоял и всматривался в дорогу передо мной, вокруг было много деревьев и ни одного здания.  — Вам нужна помощь? — аккуратно заговорила одна из девушек, приметив моё замешательство. — Полагаю, что да, — я посмотрел на неё, улыбнувшись, — Я не местный. Мне нужно в Клохан.  — Надо по дороге в ту сторону, — протянула руку собеседница, — Придётся идти пешком. Поблагодарив её, я широко улыбнулся и безмятежно пошёл по главной дороге. Дамы же взяли друг друга под руки и отправились медленным шагом по проторенным тропам, мне с ними было не по пути.  Окутывающие деревья вокруг меня дарили чувство защищенности, хотя в груди теплился страх и неприятная слабость. Я тщетно разглядывал одинаково-зеленый вид, стараясь вспомнить хоть что-то. Но, кроме мельницы я ничего и не помнил; ни дорог, ни домов.  Со временем я замечал тропинки, иногда мимо проходили местные, смотревшие со скрываемым подозрением.  Вдруг в один миг я понял, что не понимаю, что мне делать и куда идти дальше. Я просто шёл вперёд, не отдавая себе отчёта. Мне стоило стучаться в двери каждого дома, который я встречу или расспрашивать каждого проходящего мимо меня человека?  Прошёл один час, а за ним и второй, когда я почувствовал себя никчемным идиотом. Мне казалось, что я исходил всю деревню по прямой дороге впустую, но та никак не заканчивалась.  Каждый встречный дом, каждый сарай казался мне знакомым, хотя я видел всё это впервые.  В конечном итоге я вышел на пустую дорогу, где не было даже деревьев, а вдали от неё шелестел лишь вереск. Людей я встречал всё реже, усталость вдруг сдавила мне грудь, воспоминания не находили того, за что им зацепиться.  Пройдя по пыльной тропе ещё с половину прошедшего времени, я вдруг почувствовал землю под ногами. В переносном смысле этих слов.  Я узнал эти холмы, этот накатанный путь, следы от тяжёлых машин, которые ещё не успели протоптаться под лошадьми и телегами. Именно здесь в последний раз остановился мой злосчастный грузовик. Теперь я твёрдо решил, куда мне идти дальше. 

***

Когда во время рейдов мы задерживали повстанцев или же подозреваемых, то почти всегда завязывали им глаза, прежде чем посадить в грузовики. Иногда машина совершала сбивающие с толку манёвры, чтобы запутать ирландцев, не дать понять, где находились казармы и бараки, в которых им пришлось бы потом находиться.  Сами же ирландцы лишили меня интриги и особо не скрывали ни своих разговоров, ни места своего укрытия. Может, потому что не считали нужным отпускать меня живым, способным что-то рассказать после. В любом случае – они ошиблись. К собственному удивлению, я многое запомнил, и набрести к той самой заброшенной мельнице не составило того труда, которого я опасался. Как только её очертания попались мне на глаза, мне захотелось громко рассмеяться, так сильно чувства меня заполнили.  Как странно было лелеять то место, где тебя когда-то пытали, но ведь я всё-таки вспоминал о другом. В один миг мне всё же стало немного страшно подходить ближе, посчитав, что внутри мог оказаться кто-то из местных, не беря в счет республиканцев. Вряд ли они возвратились бы сюда после британской облавы. Да и теперь, мне думалось, для них всё должно было остаться в прошлом.  Стоя на одном месте, я пытался услышать что-то, помимо воя ветра и шелеста травы. С каждой минутой я подходил все ближе, с каждым шагом предвосхищая свои ощущения. Широкая деревянная дверь была не заперта и легко поддалась, когда я наконец набрался смелости зайти внутрь. Как и думал, здесь ничего не изменилось; старые пустые мешки лежали на своем месте, также как и опрокинутые деревянные лавки.  Я прошёл дальше — туда, где меня допрашивали. Мне представился собственный образ, когда я был жалким и беззащитным в чужих глазах. Присев на пол от усталости, мне показалось, что сейчас всё повторится; кто-то снова схватит меня и отбросит в угол комнаты, словно тушку и начнёт причинять боль. Неприятные воспоминания почему-то укололи меня так сильно, что от них мне захотелось заплакать.  После того, как меня отыскали, я почти не вспоминал о том, что здесь происходило. Я не рассказывал Томасу об этом, не жаловался Бетти или отцу с матерью. Никто и не расспрашивал меня об этом, ведь спрашивать мужчину о его унижении не принято, да и я сам не желал распространяться о неприглядном прошлом. Но почему-то сейчас, сидя на полу, как маленький ребёнок, мне хотелось пожалеть себя, защитить. Словом, я отыскал оставленную в этих стенах обиду и жалость к самому себе.  Но, эмоции все же не взяли надо мною верх и я наконец решил пройти туда, где мои воспоминания не приносили мне горьких чувств. Толкнув соседнюю дверь, я понял, что последним человеком в этой комнате был только я. Мешок, на котором спал, остался на том же самом месте, также как и оставленная мною верюга, которую мне подарил повстанец. Увидев эту потрепанную ткань, я чувствовал себя так, будто отыскал древние сокровища на заднем дворе своего дома. Я отряхнул её, сложил и забрал с собой, ведь терять подарки было так неприглядно. 

***

Я благополучно вернулся, заранее зайдя в местный магазин в Дублине, купив себе немного еды на некоторое время. Обратная дорога утомила меня сильнее, из-за чего я валился без сил, благо, ни Клэр, ни Брайан меня не увидели и я быстро поднялся к себе в комнату, лишив себя утомительных объяснений.  Закрыв за собой дверь, я вытащил из сумки свои покупки и покрывало, и снова отряхнул его. Пахло оно сыростью и соломой, но я не побрезговав, кинул её на свою кровать. Я лёг сверху, почти полностью укутавшись, не боясь им пропахнуть.  Когда шерстяной плед наконец окутал меня горячим теплом, одолевающих меня воспоминаний хватило на некоторое время, чтобы не волноваться о будущих днях и будущих неудачах. 

***

Следующий день повторил предыдущий, как и все последующие. Сегодня моё пребывание в Ирландии отмерило пятый день. До Рождества оставалась одна неделя, но никаких горячо христианских чувств у меня приближающийся праздник не вызывал, что не скажешь о хозяйке гостевого дома, где я продолжал жить. Семья Келли хорошо ко мне относилась, за столь короткий срок они потеплели ко мне душой более того, чем я мог ожидать. Вечерами в их обществе я начинал верить, что моё путешествие было на самом деле поездкой к дальним родственникам, поселившимся в соседней Ирландии на праздники. Но, как бы тепло я не был принят местными людьми, я всё ещё оставался лжецом, и моя ложь пока не собиралась себя окупать. Каждый мой день проходил впустую, каждый день я ездил в одно и то же место, старался ходить по тем местам, которые мог вспомнить. Я почти физически ощущал, что искал не там, делал не то, что надо. Я пытался найти каплю крови в океане.  От своего бессилия я хотел уехать отсюда первым же паромом, но всё-же неизменно сильное желание и остатки надежды заставляли меня оставаться. Меня брал озноб, стоило мне представить, как я возвращаюсь в родительский дом просто так, с пустым карманом и пустым сердцем.  В Лондоне я мог бы обратиться в телефонный справочник или адресное бюро, но расспросив мисс Клэр, я понял, что не в каждом ирландском доме существует телефонный аппарат, если это не предприятие или административное здание. К тому же я попросту опасался обращаться в городские справочники, так как не имел родства или близкого отношения к двум именам из письма Томаса.  Отбросив дурные мысли, ранним утром я отправился по намеченному пути, собираясь приблизиться к городу. Сельские ландшафты перестали вдохновлять, всё больше вгоняя меня в дородную тоску.  Я сам заваривал себе кофе, так как стал подниматься раньше остальных в доме. Мне хотелось растянуть эти моменты, когда я стоял в пустой кухне, прозябая от холода и наслаждаясь ещё живой темнотой за окнами – тогда я спокоен, и казалось, доволен своей жизнью. Теперь моего пальто, накинутого на пиджак,  стало недостаточно для спасения от ветра, тогда я решил закупить ещё одежды. Стоило мне надеть купленный мною шерстяной жилет, как мисс Келли, увидев меня, искренне отметила, как сильно я напоминаю ей столичного ирландца. Был ли это комплимент или нет, я так и не понял, но сам для себя решил быть всё-таки польщённым. Я привык к Ирландии, как никогда до этого, как к новому городу в Англии или отдаленному району Лондона, где мне доселе не приходилось бывать. Я был готов встретить Рождество здесь, в чужой стране и чужом доме, вдали от родителей, хоть в глубине души меня это больше пугало, чем притягивало.  Наконец допив кофе, я вышел на улицу, собираясь доехать до Клохан снова, только немного сменив маршрут, чтобы пройтись мимо новых улиц и домов.  Катания на поезде или на автобусе не вызывали бы у меня сильной усталости, если же я знал, куда мне ехать. Каждый день я приходил на вокзал, садился на поезд, а затем пересаживался на автобус, чтобы фактически никуда не доехать. Но на этот раз я решил поехать до Талламор и оттуда продолжить пешком в сторону деревни, и может быть попытаться задать вопрос кому-нибудь из местных. Хоть я и не придумал, что и как мне говорить.  Воскресенье выдалось тихим, и людей было немного. Многие направлялись сегодня на мессу, не обратив внимания на холод и ветер. Иногда я задумывался, что мог бы встретить парня неподалеку от церкви, ведь, несмотря на повседневные заботы и трудности, католики (да и не только они) посещают её почти каждую неделю. В маленькой деревне участие в воскресной службе воспринималось как важнейший долг перед соседями и родственниками, необходимый для поддержания мирных добрососедских отношений. Однако, мои догадки были несостоятельны – мне трудно было представить, что одинокий молодой человек, не имевший родительского наставления, продолжал бы посещать церковь, даже если бы вера не выходила за рамки его личных убеждений.  Ещё не успела рассеяться темнота, когда я покинул вокзал. Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь редкими звуками шагов других людей. Непривычно тихие разговоры, легкие вздохи медлительных пассажиров создавали меланхоличное настроение. В пути желание поспать охватило меня снова, но огни и грохот на станции вернули мне ясность. Сойдя с поезда, я ощутил капли мелкого дождя, холодные и беспокойные. Пришлось задержаться здесь, прячась от мороси под крышей. Укрывшись от непогоды, я поймал себя на мысли, что такое непримечательное мгновение стало для меня глотком свежего воздуха. Как будто весь мир ненадолго замер – дал мне возможность над чем-то поразмышлять.  Пепел догорающих воспоминаний о Лондоне медленно развеивался надо мной. Мне вдруг вспомнилась та сказка, которую я рассказал родителям перед тем, как уехать. Про пленившую меня девицу, на поиски которой я должен был отправиться, чтобы сердце моё не зачахло в неведении. Хоть родные не спрашивали меня о её происхождении и социальном положении, им было угодно предположить, что она ирландская протестантка, которой не зазорно было связать себя с британским военным. Я же охотно поддакивал их предположениям. Мать резко причитала, будто на самом деле мне хватило духу оставить её беременной и что поэтому я так рвусь обратно в Ирландию. А я также резко опровергал эти мысли, рисуя вполне целомудренный образ несуществующей возлюбленной. С горем пополам я был благословлен на обратный путь, с условием моего возвращения с ней или без неё.  Почему-то только сейчас я задумался, как же буду возвращаться в родительский дом, и, главное, когда? Этот вопрос снова прозвучал в пустоту, ведь мне на самом деле было на это плевать. По крайней мере, сейчас, мнения моей родни волновали меня в самую последнюю очередь.  Придумывать внешность аллегоричной возлюбленной мне не пришлось – ни для кого это почему-то интереса не вызвало.  Оставив мысли о прошлом необдуманными, я быстро вернулся в размышления о настоящем. Перебрав в голове эфемерные образы, вскоре я понял, что с трудом могу припомнить образ уже настоящий. Я начал корить себя и свою память за неспособность вспомнить внешность, вид одежды, примерный рост. И переживания были отнюдь не беспочвенны, ведь как я могу отыскать человека, не помня его внешности и его голоса, а глазеть на каждого молодого человека здесь мне не слишком хотелось.  Было бы бесконечно обидно попросту не узнать его в толпе людей, упустить в такой сладкой близости. Такое я бы себе точно не простил.  Дождь тем временем стих, оставив за собой посеревшее небо. Я и не заметил, как безлюдно стало вокруг; пассажиры, выходившие со мной на станции уже разошлись, а следующего прибытия ещё не ожидалось. Одиночество заставило меня продолжить свои невеселые размышления, безучастно рассматривая однообразные рельсы, уходящие далеко из виду.  Только-только тишина начинала нервировать меня, как я услышал за собой человеческие шаги. Я успокоился, так как был не единственным человеком на станции. За последнее время слишком продолжительная покинутость стала выбивать меня из колеи, как никогда до этого. На меня это совсем не было похоже.  Тот мужчина, что расхаживал вокруг в ожидании поезда, судя по звуку, подошел ближе ко мне, также безучастно разглядывая рельсы. Через минуту другую, когда небо немного просветлело, а намека на дождь замечено не было, я начал готовиться отправляться в путь. Хорошо, что меня больше не клонило в сон и я смог сразу подняться на ноги. Оживился и рядом стоящий, и на секунду мне показалось, что я напугал его своим резким движением.  Опустив взгляд и осторожно повернув голову в его сторону, я понял, что тот был повернут ко мне и будто бы смотрел на меня. Выяснять отношения с местными жителями не входило в мои планы, рисковать я не хотел. Наконец не выдержав странного внимания к себе, я утвердительно, но спокойно посмотрел на него.  « — Ох, нет, я не успел забыть его образ!» Меня всё же начало клонить в сон или, скорее, обморок, холод вдруг настойчиво пробрался под одежду.  Это он стоял сейчас передо мной, а я перед ним!  Это он отыскал меня! Сердце как будто превратилось в кашу. Мне не нужно было видеть свое отражение даже у него в глазах, чтобы почувствовать как зардело моё лицо.  Я так давно поднялся с холодного пола старой мельницы, но всё-равно так и не смог вырасти над ирландцем – он оказался чуть-чуть выше меня. На нём было тоже самое пальто, та же самая плоская кепи. Его острый взгляд говорил мне множество фраз и вопросов, на которые я не был готов ответить. Он был удивлен? Или раздражен?  — Я тебя нашёл, — я не отрывался от его глаз. Он неоднозначно кивнул, не скрывая своего недоверия ко мне, непонимания. Мы стояли друг от друга на расстоянии вытянутых рук. Нужно было будить себя от этого губительного сна, нужно было отходить от этого ступора. — Что ты здесь делаешь? Я первый раз за многие месяцы снова услышал его голос, такой же ровный и приятный, звучащий, словно скачущий по бархатному ковру жеребенок. Я хотел, чтобы он говорил со мной не переставая.  — Мне нужно было отыскать тебя. — Отыскать меня? — мне не понравилось, как исказилось его лицо и тон. Поезд уже подъезжал к перрону, оглашая нас обоих своим гулом. Мне не хотелось толпиться с пассажирами на станции, так же как и моему новоявленному собеседнику. — Идём. Я не сразу сообразил, чего он хочет от меня и куда я должен был идти.  — Пожалуйста, — сказал он мне, посчитав, что я не желаю направиться за ним. Когда парень попятился от меня, я вдруг испугался, что могу снова потерять его из виду и уже не найти снова. Я пошёл за ним, в то время как он подождал меня, чтобы мы шли с ним на равных.  Я всё ещё не мог поверить в то, что снова был бок о бок с этим человеком. Мои чувства, разрывающие меня в Лондоне, не были болезнью, глупостью, побочным эффектом пережитого. Месяцы, потерянные за мучительным ожиданием должны были быть возвращены мне обратно. Нам пришлось пройти совсем немного по проторенной мокрой дороге, чтобы остаться в одиночестве. Я не понимал, что мне рассказывать ему; стоило ли мне лгать, как и мисс Келли, ведь всё-таки ему было известно побольше неё. За минутной слабостью я растерял все свои чувства, которые мне приходилось лелеять многие дни до этого. Вместо них появлялось что-то другое, что-то более приземлённое и понятное. Единственное, что сейчас я понимал ясно, так это то, что теперь мои слова и действия способны определить моё недалекое будущее.  — Что ты здесь делаешь? — вопрос прозвучал требовательно, но достаточно беззлобно. Я бы очень хотел ответить, что он снился мне в Англии, что всё это время меня так сильно тянуло обратно, что я совсем позабыл о своих желаниях, утешаясь только воспоминаниями о нём. Но, дозволять сейчас сверх меры я не мог и должен мыслить рационально и спокойно. То, что этот ирландец снова был рядом со мной, не означало, что я волен надеяться на всё, что захочу.  — Я тебя напугал? — ответил вопросом на вопрос, чтобы дать себе время что-то придумать. — Наверное нет. Я догадывался, что ты ищешь именно меня.  — Так ты увидел меня не случайно? Он замолк и посмотрел на небо. — Кое-кто обмолвился, что видел человека, на вид не местного, который каждое утро приезжал в Талламор, — говорил он так, будто был в чём-то виноват, — Ему показалось, что приехал богатый американец, который хочет скупить тут землю… А мне стало любопытно.  Говорил он как-то смущенно и не убедительно, но я не обратил на это внимания и верил ему. Я догадывался о том, что местные могут обратить на меня излишние взгляды, но я не думал, что это могло настолько сыграть мне на руку.  — Но ты… Ты тут не за этим, — он посмотрел на меня, словно задавая свой предыдущий вопрос.  — Тогда я сразу уехал домой, — начинал из далека, — С каждым днём мне всё больше казалось, что я виноват, и я захотел удостовериться, что ты жив. И зла я не держу ни на тебя, ни на твоих сослуживцев, понимаешь?  Лучшим ответом он посчитал молчание. А я и не собирался выпытывать из него хоть что-то, ему нужно было какое-то время. Я бы многое отдал, чтобы узнать, о чем он сейчас думал; подозревал ли он меня в чём-то или просто не понимал. Я вдруг вспомнил, что до сих пор не узнал его имя.  — Меня зовут Джонатан.  — Донал. Он замялся, будто хотел сказать что-то ещё, но потом передумал.  Значит, второй парень по имени Томас был его приятелем по оружию, судьба которого меня пока-что не очень интересовала. — М, красивое имя, — я решил хоть в чём-то дать себе волю. Он поднял глаза, а потом резко их опустил. Донал обогнул меня и встал передо мной, доставая из кармана пачку сигарет, пока меня охватило чувство дежавю. — Теперь мы знаем друг друга по именам. Что дальше?  — Пока не знаю. — Снова твоё «не знаю»? — риторически спросил он будто с улыбкой. — Знаешь ли, в Англии у меня ничего не получилось, — я говорил почти-что правду, — Ничего не поменялось. — Что ты имеешь ввиду? — Я так и не понял, что мне нужно.  Тут до меня дошло, что я слишком скоро пересёк какую-то тонкую грань, рассказывая через чур откровенные вещи, которых Донал скорее всего услышать от меня не ожидал. Было не ясно, что он чувствовал ко мне, к моему и его прошлому.  Конечно, то, что он сейчас стоял со знакомым по неудаче англичанином и мирно выслушивал его, итак говорило о многом. Но, я из-за чего-то боялся его искренности, ведь если я не держал на него зла, то это не значит, что не держал и он. К тому же я всё ещё не узнал, что случилось с ним и другими повстанцами после облавы.  — Ты просто жалеешь о прошлом, Джонатан. Мне захотелось, чтобы он произнес моё имя ещё раз. — Моё прошлое не оставило за собой того будущего, которого я желал.  Снова начинался дождь, но спрятаться нам было негде, пришлось мокнуть. — Пошли. Мы вдвоем продолжали свой путь, а точнее, я шел туда, куда Донал меня вёл.  Говорить было неудобно и мы шли с ним молча с полчаса времени, пока на обочинах дороги не стали встречаться жилые дома. Они чем-то напоминали классические постройки в деревенской местности, но больше походили на кирпичный дом Келли. По пути я снова вспомнил о соседях и о том, что же те могут сказать, если снова увидят меня уже в компании их знакомого. Но, благо, нам никто не встретился, и Донала, казалось, это не очень заботило.  Наконец, мы остановились у одного дома, рассчитанного скорее на классическую ирландскую семью, чем на одного человека. Сразу же я вспомнил, как мой бывший командир приказывал выбивать окна и двери в таких.  — Проходи, — голос вернул мне ясность. Пройдя за порог, меня охватило чувство какой-то незаконченности, несовершенства. Постройка была одноэтажной, но, я был уверен, что на крыше находился чердак. Прихожая сразу обращалась в главную комнату с очагом, столом и стульями у стены, маленькими картинами и иконами. Пахло ладаном и едой, а после дождя внутри было холодно, хотелось разжечь огонь. Было непонятно, сколько тут комнат, но в какой-то из них Донал успел затеряться, пока я разглядывал убранство. Вокруг было довольно приятно, но казалось, что здесь не хватает людей, жизни. Неужели один парень сам содержал весь этот дом? Спустя небольшой промежуток времени, он снова показался из соседней комнаты. — Можешь сесть за стол. Пока холодно, не снимай пальто.  Хоть я трепетно не верил, что на самом деле оказался в этом доме, мне всё ещё было трудно уяснить, для чего-же я тут понадобился. Ясно лишь то, что нас обоих ожидал разговор.  В легкое недоумение меня ставила чужая простота, с которой Донал отнёсся ко встрече со мной. Казалось, он совсем не воспринимал меня всерьез, как британского военного – уж наверняка. Вряд ли тот усматривал во мне хоть какую-то угрозу, что в старой мельнице, что в его доме. И меня это не огорчало и тем более не задевало, ведь солдата, которому стоило бы обижаться, уже давно здесь не было.  — Ты же не боишься меня? — мне хотелось начать разговор, нащупать душевные переживания. — А я должен? Донал перестал возиться с торфом, лежащим у очага в корзине, уставившись на меня, в ожидании моего ответа.  — Нет, не должен. Просто стало любопытно, — слабая улыбка смягчила мои слова. Мне показалось, что он тоже улыбнулся в ответ, отвернувшись от меня. — …Ну, и чего же ты хотел? Чего ты не получил? — огонь разошелся, запахло сухой травой. В груди у меня что-то теплилось. Я будто снова сидел в столовой собственного дома, где мы вместе с Бетти могли говорить о всём, о чём хотели. Но, что-то было всё-таки по другому, мне казалось, что расскажи я этому парню всё, что придёт мне в голову, тот обязательно выслушает меня и даже скажет что-то приятное в ответ. Но, конечно, всё это совсем не сейчас. — Мне казалось, что когда я вернусь домой, жизнь обретёт значимость. А она наоборот, будто оборвалась… Где-то здесь, — я не мог удержать себя от откровений, — В Лондоне я себе места не находил, меня что-то звало обратно.  — Такие чувства не редкость. Что-же тебя тянуло сюда? Я пожал плечами и уставился на огонь. Донал поднялся и сел на стул, напротив меня. Он грелся и о чём-то размышлял. — Скоро Рождество, а ты уехал, — он глубоко вздохнул, — Так сильно скучал в Лондоне? — Наверное. — А что здесь?  — Я не знаю.  Мне наконец вспомнилось то, что я упустил, зайдя в этот дом. У него же имелся брат, верно? Если моя память мне не изменяет.  Эта эфемерная потеря незримо выбила меня из колеи, заставила меня задуматься о плохих вещах. Мне не хотелось спрашивать напрямую, можно было начать из далека, пока наш разговор зашёл в тупик. — А как твои дела теперь? У вас, я знаю, всё получилось, ты должен быть сейчас счастлив. Он снова бросил на меня свой взгляд, пытаясь понять, были ли мои слова сказаны с издёвкой. Но, ни толики даже безобидной шутки я не имел ввиду, и Донал ответил серьёзно.  — В большинстве люди счастливы, — он отвечал не с тем чувством, с которым я ожидал, — В ту минуту, когда мы узнали, что британцы покидают остров, мы все кажется были не в себе.  — А после этой минуты? — спросил я, не понимая его настроя. — Свобода оказалась свободой лишь на той бумаге, которую британский парламент вручил нам.  — Почему? В газетах писали, что Ирландия стала доминионом. — Вот именно, доминион – это вольготная колония, — в его словах появилась живость, — Британцы так или иначе будут управлять страной, только уже под ирландскими именами, чтобы нам самим было приятнее это терпеть.  — Это значит, всё продолжается? — с тоской в голосе я продолжил. — Мне трудно ответить тебе на этот вопрос. Было не ясно, что он имел ввиду. Не хватало того, чтобы он подозревал меня в чём-то. — Но, вот для англичан всё кончено. Для меня – тем более. — Дело не в этом, — наверное, Донал уловил суть моих мыслей, — Дело теперь только в нас самих, и во мне тоже. Ты представить себе не можешь, сколько единомышленников мы потеряли, потому-что им самим хватило и этой бумажки. — Но, ведь этих людей можно понять. Они устали, им страшно упустить даже то немногое, что они имеют сейчас. Донал некоторое время молчал, а я смотрел то на него, то на его руки, в которых снова нервно крутился коробок сигарет. Мы с ним и впрямь продолжали тот разговор, который был прерван почти год назад. Я чувствовал, что границы стирались быстрее положенного, и мне это нравилось, хоть и боялся отчасти оттолкнуть парня своей непосредственностью. — Я знаю, но боролись они не за это. Мне хотелось бы ответить, что почти все ирландцы имеют привычку романтичной поэтизации; в повседневной жизни, в отношениях с женщинами или даже военном деле. Но, я понимал, что Донала это могло задеть, обесценить его боль, лишить значимости всю борьбу его народа за собственную свободу. Мне не стоит говорить такие вещи, чтобы не упасть в чужих глазах. — Вам всем стоит гордиться собой, потому что вы смогли достичь того, чего не могли достичь сотни лет до вас, — мне хотелось закончить эту тему, — И тебе это говорит англичанин, не забывай об этом.  Может быть последняя фраза и была лишней, но мне хотелось напомнить своему собеседнику о том, о чём ему забывать не стоило.  — Спасибо, англичанин — Донал устало улыбнулся. Я ответил ему тем же.