Tears Getting Sober

— У тебя все в порядке? Когда, созваниваясь с матерью, Блас слышит этот вопрос, на его лице отражается недоумение. — С чего ты решила, что что-то не так? — Ты ехал в Германию на две недели, но торчишь там уже месяц. Что-то случилось? Или… У тебя появилась подружка? «Да если бы» — вздыхает Блас. Тоска разливается по телу липкой волной, обволакивает внутренности и не дает нормально вздохнуть. Как все было бы просто, влюбись он в какую-нибудь красотку, обожающую мужественных парней. Завоевать ее не составило бы труда, да и красавца какого-нибудь, наверное, тоже. Люди тянутся к Канто, обожают его, мечтают о нем, а его мир замыкается на том, кому он даром не сдался. Блас пытается Бена понять. У Долича на лице написано, что его жизнь — сплошной пиздец, но единственного человека, который пытается продраться сквозь него и сделать его жизнь хотя бы капельку лучше, он от себя гонит. Канто хотел бы верить, что это просто страх отношений, но со временем у него опускаются руки. Он мог бы наполнить жизнь Бена любовью, счастьем и стабильностью. Но что делать, если Бену это не нужно? — Нет, у меня не появилась подружка, — говорит он матери. — И, если честно, не знаю, когда она теперь у меня появится. Такой вот Блас человек: кого-то сильно полюбив, он будет верен ему до последнего. Просто не сможет смотреть на других, целовать их, говорить, что любит, потому что, с кем бы он ни был, перед глазами будет стоять Долич. Возможно, однажды ему полегчает. Он вспомнит словенского мальчишку, которого повстречал в Берлине, и воспоминание вызовет лишь светлую ностальгическую грусть. Рядом будет вся его семья, друзья и — обязательно! — спутница жизни, которой он подарит всю свою нежность. Блас будет счастлив, Бласу будет легко дышать, Блас будет знать, что он любим… Как же. Черт. Побери. Он. Хочет. Бена. Когда-нибудь ему станет легче. А сейчас даже мысль о том, что Бен никогда не будет его, раздирает душу в клочья.

***

— Если решишь, можешь ты стать одним из нас! — горланит бомж Герман на всю округу. — БОМЖИ! Только вместе мы сильны! Во дворе бухать вольны! И всегда устремлены к закуске! Народ проходит мимо, глядя на чудного, как на вселенский пиздец, и только Бен, стоящий в стороне, чувствует зависть. «До чего ты докатился, Долич, завидуешь бомжу» — думает он с горечью, а потом вспоминает, что Герман, вообще-то, свободен и счастлив. Он обрел себя на улицах Берлина, и менять такую жизнь на скучные будни приличных, но заебанных людей не собирается. Даже бомж нашел свое место в этом мире. Почему его не может найти Бен? — Чего пялишься, хэй? — заметив взгляд Долича, Герман подходит к нему. — Проникся моей неописуемой красотой? — Иди к черту, — бурчит Бен, едва сдерживая рвущиеся наружу слезы. — Ты чего? — от проницательного бомжа такое не скрыть. — Тебя обидел кто-то? — Нет. «Завтра в полдень я улетаю в Мадрид». В этой фразе нет ничего обидного. Блас завтра улетает в Мадрид, и это всего лишь констатация факта. Бен от всей души пожелал ему удачи, но, как только за Канто закрылась дверь, понял, что вовсе этому не рад. Он мог бы рвануть за Бласом, схватить его за руку и тихо прошептать: «Не покидай меня». Но Долич отпускает Канто в свободный Мадрид, потому что знает — связать жизнь с таким, как он, равносильно самоубийству. — Блас завтра улетает в Мадрид, — говорит Бен Герману. — Уезжает — и без тебя? Хуево. — Нет. Правильно. Бен погряз в своих проблемах, как в бытовых, так и в психических, и до чертиков боится сломать Бласу жизнь. У таких, как Долич, все всегда идет через жопу. Канто ослеплен любовью и многого не замечает, зато Бен все свои недостатки знает наизусть. Психованный, депрессивный, недолюбленный мальчишка, разучившийся адекватно любить и временами мечтающий сделать себе харакири. Нахуя Канто такое надо? Этот же вопрос он задает Герману, который смотрит на него с глазами по пять рублей и, внимательно выслушав, произносит с чувством и расстановкой: — Идиоты, блядь. «Идиот здесь только один, и это я» — думает Бен. — Какого хрена ты еще не с ним? — спрашивает Герман. — Он знает, что ты сейчас чувствуешь? По тебе же видно, что ты несчастен, почему ты не примчишься к нему и не попросишь остаться? — Я тебе уже сказал, — огрызается Долич. — Так будет правильно. — Да какое, блядь, правильно в том, что два идиота, по уши друг в друга втрескавшиеся, по своей глупости до сих пор не вместе?! — Герман вспыхивает, как спичка. — Тебе он нужен? Нужен ведь?! — Да чего ты привязался ко мне?! — гневается Бен. — Нашлись здесь самые умные, блин! Что ты, что он! Живете одним днем и вам нормас, а я не могу так! Он мной одержим, он хочет со мной быть, а если бы я ответил ему взаимностью, знаешь, чем бы это кончилось? Да он сбежал бы от меня через пару месяцев, потому что НЕ МОГУ Я ПРОСТО И ПО-НОРМАЛЬНОМУ! Сосед со второго этажа кидает в Бена тапочек и предупреждает, что если он сейчас же не перестанет базлать, место тапочка займет что-то потяжелее. Долич закидывает его в ближайшую мусорку и произносит тихо, уже не сдерживая слезы: — Знаешь, как это больно — быть для всех разочарованием? Мне плевать на тех, кто мне никто, но если я разочарую Бласа — а я своей пиздецовой менталкой его разочарую, — можно сразу покупать гроб. Я не вынесу этого. Бен бежит к подъезду, чувствуя спиной укоризненный взгляд бомжа Германа. Хорошо быть человеком, у которого все просто, жаль, что Долич не может так же. Он думает, что Герман его осуждает, но это не так. Герману не так много лет, но жизненного опыта хватает, чтобы понимать: люди — идиоты, особенно во всем, что касается чувств. Пофиг на людей и их проблемы, но эти двое почему-то западают в душу, и в сообразительной бомжарской голове зреет план по их сведению.

***

Самое худшее в этой ситуации — ожидание. Вокруг постоянно что-то происходит: уставший мужчина в деловом костюме ругается с кем-то по телефону, дружная семья обсуждает прошедший отпуск, влюбленная парочка бежит навстречу друг другу… Блас смотрит на влюбленных, сжавших друг друга в крепких объятиях, и думает, что у них с Беном могло бы быть так же. Но в скором времени самолет унесет его в Мадрид, оставив в Берлине несбыточную мечту о странном словенском мальчике. — Мужчина-а-а, — раздается над ухом. — Пода-а-айте доллар на пропитание! Блас охуело смотрит на неопрятного мужчину лет тридцати, из всего потока ожидающих посадки пассажиров выбравшего его. Как, черт возьми, охрана пропустила в аэропорт бомжа? — Отойдите от меня, пожалуйста, — вежливо просит Канто, но бомж никак не уймется. — Ну пода-а-айте, подайте! Вы что, жадина, что ли?! — говорит он и, будто бы случайно, проливает на Бласа кофе. «Спасибо, что не на член, блядь!» — думает Канто, резко вскакивая. К ним уже бежит охрана, и, прежде чем удрать от нее на сверхзвуковой скорости, бомж кричит на весь аэропорт: — Доличу привет передавай, он будет очень рад тебя видеть! Блас застывает, как громом пораженный. «Объявляется посадка на рейс» — разносится из динамиков по залу ожидания. Бласу пора в самолет, а он стоит с огромным пятном на штанах и внезапно осознает: никуда он не полетит, по крайней мере сегодня. Может, это глупая случайность. Бомж просто живет том же районе, что и Долич, следовательно, видел его с Канто. Это не знак судьбы, нет, но Бласу отчаянно хочется верить в иное. Больше часа в его душе подрагивает робкая надежда на то, что Бен придет и попросит его остаться в Берлине. Бен не приходит, но судьба посылает Бласу весточку, которую мозг расшифровывает по-своему.

***

Самолет Берлин — Мадрид взрывается, не успев даже вылететь из аэропорта. Блас покупает новые штаны в одном из магазинов при аэропорте, не подозревая, что выходка бомжа Германа спасла ему жизнь.

***

Сначала эта новость просочилась в интернет. Полчаса спустя о ней говорят везде, в том числе по радио. — Как же они достали со своими ужасными новостями, — ворчит таксист-итальянец, вырубая его. — Нет бы что хорошее сказать: что Италия наконец-то выиграла Евровидение, что в Берлине все лето будет хорошая погода, что с небес на землю начали падать деньги… Нет, блядь, им обязательно нужно запугать нас этими смертями и катастрофами! Бен не слушает, что ему говорят. Он слышит слова, но до него не доходит их смысл. Душа Бена взорвалась — так же, как и самолет, на котором Блас должен был улететь в Мадрид. Долич не знает, зачем он сейчас едет в аэропорт. Что он хочет там увидеть? Останки единственного человека, который смог его полюбить? Доличу их даже не покажут, потому что Бласу он никто. Любовь на грани одержимости, так и не получившая желанную взаимность, не считается. «Это моя вина» — думает Бен, закрывая глаза. Не появись он в жизни Бласа, тот бы спокойно уехал домой еще две недели назад. Отдав таксисту последние деньги, Долич выходит из машины, с ужасом глядя на аэропорт. Полиции здесь столько, что кажется, будто она съехалась сюда со всего Берлина. Бена трясет. Хочется упасть лицом в асфальт и разреветься, но, повинуясь возникшему порыву, он бросается ко входу в аэропорт, наплевав на то, что тот огорожен. — Молодой человек, куда вы? — останавливает Долича полицейский. — Вам туда нельзя. — Но я должен там быть! — едва ли не кричит Долич. — Пустите! — У вас там родственник? Как его зовут? — Блас Канто, — дрожащими губами произносит Бен. — Он должен был лететь в Мадрид… — Ох… На том самом самолете? Сочувствую вам, молодой человек. Эту чудовищную катастрофу ни один из пассажиров не пережил. Полицейский говорит очевидную вещь, к которой Долич, как ему казалось, себя подготовил. Но истерика рвется наружу, стоит лишь услышать об этом от другого человека. — Мне нужно туда… — хрипло шепчет Бен. — Пустите! Пустите меня туда! Он пытается проскочить мимо полицейского, но тот реагирует быстрее и хватает его. Долич возмущенно вопит на родном словенском, пытается вырваться, но силы заканчиваются очень быстро, и единственное, что он в состоянии сделать — это рыдать. Бласа больше нет. Нет. Он больше не будет ходить за ним по пятам, ласково называть «краса моя» и окружать заботой — пусть она была навязчивая, пусть временами пугала, но именно в такой любви, когда один готов переть напролом, лишь бы достучаться до другого, он искренне нуждался. Недолюбленный мальчишка Долич сожран комплексами и уверенностью, что никто никогда не сможет его полюбить, а если он сам кого-то полюбит и как-то покажет это — ему просто плюнут в душу. Недолюбленный мальчишка Долич может идти на хуй, потому что он все проебал. Встретил человека, который, несмотря ни на что, отчаянно хотел именно его. А теперь этого человека нет. И никогда уже больше не будет. — Молодой человек, успокойтесь, — говорит полицейский. — Слезами горю не поможешь. Как будто это, блядь, просто — успокоиться, зная, что человек, за считанные дни ставший тебе самым близким, погиб. — Я просто хочу его увидеть, — еле слышно шепчет Долич. — Хотя бы то, что от него осталось. Вещи какие-нибудь, или труп… Скажите, дядя, трупы после взрывов очень страшные? Я его узнаю? А за руку его подержать мо… — Бен? Долич замирает, услышав голос, который не надеялся когда-то еще услышать. Страшно поворачиваться, страшно разбивать иллюзии, потому что Бласа больше нет, Блас погиб, Блас никогда его не окликнет… Блас стоит у него за спиной. Обезумевший от счастья Долич бросается ему на шею.