There's something wretched about this

Они проебываются с первым правилом в первый же день. Серхио — Профессор — говорит всем выбрать название города и представиться. Токио, Найроби, Денвер, Москва, Рио, Осло, Хельсинки. — Это наш инженер, с которым Москве и Найроби придется тесно сотрудничать, — Серхио кивает в сторону Мартина и резко поворачивает голову, чтобы посмотреть на старшего Рамоса. — Палермо. Посмотрим, насколько тесно, — говорит он и подмигивает, заставляя Денвера поперхнуться, а Хельсинки — с явным интересом приподнять брови. Это хорошее начало, решает Палермо. Он чувствует, как рука Андреса сжимает его плечо, и поднимает глаза, чтобы увидеть, что он стоит между их стульями, выглядя, очевидно, царственно. — Именно я буду командовать в Монетном дворе, — заявляет он. — Можете называть меня Берлин. Берлин. Губы Мартина растягиваются в широкой улыбке, когда они сталкиваются взглядами, явно вспоминая снег, драгоценности и фейерверки. — Подождите, — говорит Найроби. — Вы двое уже знакомы друг с другом? — Да, — говорит Андрес и поворачивается к Серхио, когда тот стонет за их спинами. — Что? Мы знаем друг друга уже тринадцать лет, Профессор. Что же дальше? Неужели Москве нужно притворяться, что Денвер не его сын? Смотря на парня, я бы не удивился, конечно, но это было бы просто жестоко. — Эй! — кричит Денвер, когда половина людей в комнате взрывается смехом. Серхио закрывает лицо руками. Июнь, 2016, Толедо. — Неужели ходить по кухне без штанов так необходимо, Токио? Рио все равно уже с высунутым языком, а я пытаюсь есть здесь, — Мартин закатывает глаза, жуя хлопья. Токио подходит к нему поближе и наклоняется, щурясь. — Не пялься на мою задницу, если это тебя так беспокоит, — тянет она, и запах ее духов заполняет его ноздри. Он тут же отстраняется. — Иди нахуй, потаскушка, — рявкает он, и ее глаза широко раскрываются от возмущения. В течение следующих пяти минут они кричат друг на друга, быстро выдавая самые худшие оскорбления, которые они только знают, и демонстрируя свое творчество в мире отвратительной лексики. На кухню заходит Денвер, сонный и растерянный, и вместе с Рио он пытается успокоить Токио, но безуспешно. — Если я увижу, что ты рушишь план, пытаясь перетрахаться со всеми в этом доме, сука, то клянусь… — Палермо. Голос Андреса заставляет его замолчать за секунду. Он все еще пошатывается, но Берлин подходит ближе, выглядя суровым даже в своем странном одеянии, и кладет руку ему на затылок, чтобы снова усадить в кресло. — Токио, — говорит он холодным, как лед, голосом. — Тебе и правда стоит перестать так раздражать Палермо. Думаю, ты напоминаешь ему мою третью жену. Они не ладили друг с другом. Токио, Рио и Денвер пялятся на него во все глаза. Август, 2016, Толедо. Мартину очень нравится Хельсинки. Он хороший человек, большой и сильный, и его безумно тянет к нему. Мартину нравится внимание, но он не возбуждается от него: они с Андресом почти все время прокрадываются в комнаты друг друга и стараются вести себя тихо, и у них это получается гораздо лучше, чем у Токио и Рио. Галстук Андреса и правда помогает приглушать стоны Мартина. И все же, пока они сидят за обеденным столом за пределами дома, он развлекается разговором с Хельсинки. Может быть, он немного кокетлив, однако именно Хельсинки искал повод прикоснуться к нему. — Красивые часы, — говорит он и тянет руку, чтобы перехватить запястье Мартина. Но прежде чем он успевает дотронуться до него, Андрес привстает и вонзает в стол большой нож прямо между ними. Они оба замирают, а затем медленно поднимают глаза и смотрят на Берлина, который расплывается в очаровательной улыбке. — Мне так жаль, — тянет он и кивает в сторону жареного мяса, лежащего перед ними на доске. — Я хотел отрезать себе кусок, но рука соскользнула. Мартин тяжело дышит через нос, не прерывая зрительного контакта, пока скользит рукой по руке Андреса и крепко сжимает пальцами его запястье. Одним быстрым движением Андрес выдергивает нож из стола. — Берлин, — раздается предостерегающий голос Серхио. Мартин отпускает чужую руку и Андрес отрезает себе кусок жареного мяса, после чего садится обратно. Мартин переводит взгляд на Хельсинки и виновато улыбается ему. — Все в порядке, — говорит он, все еще моргая от легкого удивления. — Я все понимаю. Октябрь, 2016, Толедо. В последнюю ночь они не напуганы. Они очень взволнованы. После секса они не могут уснуть, поэтому Андрес вытаскивает свою хну, и они сидят так: Мартин растянулся на кровати, сложив руки под головой, Андрес сидит на его бедрах и рисует на спине. Каждый раз, когда Мартину слишком щекотно, он дергается, и Андрес наклоняется, чтобы поцеловать его в затылок. — М-м, а что ты рисуешь? — спрашивает Мартин. — Милую маленькую панораму Берлина, — говорит Андрес. — Так что даже когда мы будем там, ты будешь помнить, что ты мой. Октябрь, 2016, Монетный двор Испании. Спокойствие Андреса спасает задницу Мартина во время ограбления. Он стоически следит за удовлетворением основных человеческих потребностей как своих, так и Мартина. — Палермо, вздремни немного. — Палермо, съешь яблоко. — Палермо, пойдем со мной на секунду. В Монетном дворе они хорошо справляются, скрывая истинный характер их отношений от остальных. Под пойдем со мной на секунду я имею в виду, что мне нужно принять лекарства. Андрес впускает его. Он позволяет Мартину быть частью каждого аспекта своей жизни, включая самый уязвимый — его болезнь. В молчаливом согласии они садятся рядом, и Мартин нежно берет руку Андреса в свою, делает ему укол Ретроксила, а затем прижимается своим лбом к его и нежно целует. Но их тайна вскоре сгорает. — Что там происходит? — орет Мартин, видя в дверях ванной комнаты Москву и Найроби. — Токио совсем с катушек слетела! — кричит Найроби. — Она играет в чертову русскую рулетку с Берлином! Когда они выламывают дверь, Мартину приходится немедленно подчиниться Денверу и Рио, потому что его единственная мысль: добраться до Токио и убить ее голыми руками, разорвать на куски, забить до смерти, смотреть, как ее кровь разбрызгивается по полу. Когда Найроби забирает у нее пистолет, он замечает на полу осколки стекла, и кровь в его жилах холодеет, когда он понимает, что это такое — Ретроксил. — Ты ебанутая тупая шлюха, ты испортила его лекарства, ты никчемный кусок дерьма, да что с тобой, блять, не так, чокнутая сука, я заставлю тебя проглотить эти осколки стекла, ты… — Палермо! Оставь ее в покое. Мальчики, отпустите его, — рявкает Берлин, и Мартин чувствует, как глаза наполняются слезами. Когда Денвер и Рио отпускают его, он бросается к Андресу, совершенно забывая о Токио. Он забирается к нему на колени и обхватывает ладонями его лицо, прижимаясь ко лбу мужчины и всхлипывая, потому что… В конце концов, он в порядке, он живой, теплый и дышит, а Мартин так испугался, когда не мог до него добраться. — Прости, прости, — бормочет он, даже не понимая, за что извиняется. Андрес заставляет его замолчать, прижимаясь к его лицу своим, и вокруг них виснет абсолютная тишина, пока Москва с широко распахнутыми глазами шагает за спинку стула, чтобы перерезать узлы. Освободив руки, Андрес обнимает Мартина за талию, а тот обнимает его за шею, все еще дрожа и тяжело дыша. Никто ничего не говорит, пока они выходят из комнаты. — Вы вместе, — заявляет Найроби позже, когда они идут через производственный цех. — А ты наблюдательная, — усмехается Мартин. — Но он же болен. Ты потеряешь его в любом случае. — Тебе какая разница? — рычит он, останавливаясь и бросая на нее сердитый взгляд. — Никакой, — отвечает она, тоже останавливаясь и глядя на него с честностью и открытостью. — Я просто думаю, что ты отважный. Когда Москва умирает, Мартин буквально выплакивает все глаза. Он уже успел полюбить этого человека, который был таким согревающим, грубым, но с сердцем из золота. «Ты очень умный», — сказал он однажды Мартину, положив руку ему на плечо. Перед смертью Москва говорит Денверу, что любит его, и Мартин плачет от боли и ревности. Мартин ждет в самом конце туннеля, когда видит Хельсинки, который тащит за собой Найроби. Ему даже не нужно спрашивать, и он слышит, как они кричат ему вслед, когда он бежит обратно в Монетный двор, хватая С-4*, потому что они зашли вместе, а значит, и уйдут тоже вместе. — Хельсинки, это приказ. Солдат, взрывай этот… Joder!** — кричит Андрес, когда Мартин набрасывается на него, но в этот раз не для того, чтобы обнять, а чтобы ударить его по тупому лицу. — Если ты хочешь умереть, — кричит он, пока они борются, — без проблем! Я вытащу тебя и убью! Взбешенный, он умудряется схватить Андреса за шиворот и потащить назад. — Ты гребаный идиот! — стонет Берлин, пытаясь вырваться. — Черт возьми, ты же всех нас убьешь так! Мартин вырывает наушник у него из уха. — Хельсинки! Взрывай через пять секунд! — кричит он, отпуская воротник Андреса, чтобы перехватить его за руку. — Бежим! И они бегут, воя от смеха, когда взрыв сотрясает весь туннель и тот начинает разваливаться вокруг них. Мартин бежит изо всех сил, сжимая руку Андреса, скорее всего, так крепко, что сломает ее, теряя дыхание, пока пыль заполняет его ноздри, глаза и легкие. Хельсинки успевает схватить их обоих за руки и вытащить наружу, прежде чем выход окончательно обваливается. Мартин падает на колени и отпускает Андреса, кашляя и хрипя. В голове у него стучит, в ушах звенит, но он слышит хриплый голос Андреса, — это опять Сото-дель-Реаль! — слышит плач Серхио и глухие удары, когда Профессор, вероятно, начинает бить своего брата кулаками. Он неуверенно поднимается, и в этот момент Серхио врезается в него, крепко обхватывая руками. — Спасибо, — всхлипывает он. — Спасибо тебе, спасибо, спасибо… Он отстраняется и оглядывается, все еще ошеломленный. Он видит Андреса, которого сжимает в объятиях Найроби, и Андрес, поймав его взгляд, улыбается ему. Мартин отмахивается от него, но не может сдержать ухмылку. Май, 2017, Иерусалим. Они оба обожают этот город. Он оживленный, хранит множество культур в своих старых стенах, он исторический, меланхоличный, красивый. Их квартира расположена в самом центре города, рядом с памятниками архитектуры и рынками, до краев наполненными удивительной едой, специями и вином. И все же они скучают по Европе и уже стоят планы вернуться в свою любимую Италию. — Мы могли бы вернуться в монастырь, — говорит Андрес, перебирая волосы Мартина. Он выглядит очень красиво, одетый в белое и бежевое. На этот раз он без галстука, и Мартин проводит пальцами по открытым ключицам. Он тянется и целует его в шею. — И работать над планом? — И работать над планом. Мартин улыбается, пряча лицо в изгибе его шеи. Рука Андреса обхватывает Мартина за талию, и он притягивает его к себе так, чтобы тот немного перекатился и лег сверху. Мартин кладет подбородок на грудь Андреса и пристально смотрит ему в глаза. У печали разные оттенки. Иногда она пурпурная, как синяк, как мокрые мощеные улицы ночного Парижа, как грозовое небо, раскинувшееся над Буэнос-Айресом. Иногда она растворяется в любви и тогда становится золотой, как обручальное кольцо с желтым бриллиантом, как слитки, погребенные в сорока восьми метрах под Банком Испании, как мирный, тихий закат в Иерусалиме ленивым, прекрасным вечером. — Cariño***, — шепчет Андрес, и даже спустя два с половиной года Мартин чуть ли не рыдает от этой нежности. — Что, если я умру раньше, чем мы успеем пойти? Смерть приходит в разных обличьях. Она может быть быстрой, как пуля, пробивающая твой красный комбинезон. Она может быть удушающей, как подушка на твоем лице. Смерть также может быть любящим спутником, обернутым вокруг тебя, как одеяло, напоминающим тебе тихим голосом, чтобы ты продолжал дышать, потому что ничто, кроме нее, не обещано. — Если ты умрешь раньше, — говорит Мартин, и смерть дарит ему улыбку, похожую на заходящее за горизонт солнце — теплую и домашнюю. — Тогда я отвезу тебя в Палермо. Андрес бормочет что-то, и Мартин обеими руками гладит его по щекам. — Я отвезу тебя в катакомбы Капуцинов, где никого не хоронили со времен Розалии Ломбардо. Я скажу монахам, что заплачу любые деньги или сожгу это место дотла, если они мне откажут. И там ты будешь спать, Андрес. Сбежав от времени, — шепчет он. — А что же ты собираешься делать потом? — голос Андреса тихий, но сладкий, как мед. — Я собираюсь довести это ограбление до конца. Расплавлю девяносто тонн золота. А потом… — он тянет руку, чтобы погладить своего возлюбленного по волосам. — Я возьму эти маленькие шарики и превращу их в пыль. И я принесу это тебе. Развею вокруг твоей головы, чтобы ты выглядел, как твои любимые картины, как святой Джотто, как произведение Густава Климта. Андрес притягивает его к себе и коротко, блаженно целует. — А потом? Когда я буду спать, обрамленный в украденное золото? Что же ты будешь делать потом, niño****? — А потом, — он вздыхает и улыбается, замечая, как в темных глазах Андреса отражается солнце. — Я собираюсь путешествовать. Я буду слушать музыку, старую и новую, и смотреть фильмы, старые и новые. Я буду купаться в шампанском, пить вино и ликер, есть вкусную еду. Я буду читать книги, ходить по музеям, учить новые песни, танцевать и учиться. Чтобы… — Чтобы что? — Андрес прижимается губами к руке Мартина, не переставая смотреть на него. — Чтобы когда я тоже умру, — ухмыляется он. — Я смог бы тебе рассказать обо всем этом.