В любви, как на войне

      — Что вы здесь делаете? — спросила Настя, окидывая Громова самым презрительно-безразличным из своих взглядов.       — Работаю, — невозмутимо ответил тот еще более равнодушно. — Пожалуйста, не мешайте движению толпы.       Настя оглянулась на девушек, которые недовольно бурчали, что она стоит посреди дороги и мешает всем идти на концерт, где «сейчас всех пацанов разберут».       — Я не боюсь идти против толпы, товарищ… — она запнулась, не зная имени собеседника, и бросила короткий взгляд на его форму. — …лейтенант.       Взглянув на чуть нахмурившегося Громова, Настя решила, что его броня спокойствия дала сбой, и собралась добить своего собеседника:       — Тут не ворота вашей конторы, — с саркастичным достоинством заметила она, — так что прогнать вы меня не можете.       Громов проигнорировал это заявление, мысленно пообещав себе провести серьезную беседу с Константином Николаевичем.       — Не понимаю, о чем вы, — невозмутимо сказал он и отвернулся. Мало ли было в его жизни досаждающих зевак на мероприятиях? Главное — не обращать внимания.       — Ну, вы… — чуть не задохнулась от возмущения Настя. — А кто меня неделю назад спровадил от ворот, обозвав наркоманкой?       «Во-первых, такого не было», — подумал Громов, изучая покрасневшее от досады лицо Орловой, — «А во-вторых, как она меня узнала, если видела мое лицо лишь пару минут?»       Словно услышав его мысленный вопрос, Настя выпалила:       — Думаете, у вас лицо красивое, что я запомнила, да?       Громов хмыкнул, увидев, как её щеки еще больше покрылись румянцем. Интересно, это она до сих пор возмущается? Она не похожа на тех, кого легко смутить.       — А вот и нет! — неверно истолковала смешок Громова Настя. — У меня фотографическая память, чтоб вы знали! Незаменимая вещь при расследованиях, между про… Вы куда?!       Она поспешила за скрывшимся в толпе Громовым, на ходу бурча себе под нос нелестные комплименты:       — Нахал! Я с ним разговариваю! А он! — она растолкала проходящих мимо студентов руками, увидела свою цель и схватила военного за рукав.       Тот резко развернулся, стрельнул в неё гневным взглядом, но прежде, чем он успел хоть что-то сказать, Настя затараторила:       — Ушли, потому что я вам снова начала про кооперацию, да? — по раздраженному взгляду Громова она поняла, что не ошиблась, и заговорила еще быстрее: — А вот я за вами весь вечер ходить буду! И что вы мне сделаете? Примите меня сразу, я же…       — Я отправлю вас в полицию за оскорбление лица при исполнении, — ответил Громов тоном, в которым странным образом смешались ледяное раздражение и безразличная флегматичность.       — В смысле? — хлопнула глазами Настя и тут же нахмурилась, услышав что-то подозрительно похожее на смешок.       — Предлагая свою помощь, вы оскорбляете меня и мою работу, — невинно вскинул брови Громов.       Ошарашенная Настя даже отпустила его рукав, за который машинально держалась все это время.       — Ну я серьезно! — жалобно воскликнула она. — У меня правда уникальная способность, я запоминаю лица, как фотоапп…       — А у меня тоже есть уникальная способность, — вдруг перебил её Громов и наклонился к её лицу. — Хотите, расскажу по секрету?       Настя замерла перед ним, как крольчонок — разве что только с щеками краснее поросенка.       — А… — только и смогла выдавить она, не в силах оторвать взгляд от слишком близких голубых глаз лейтенанта, которые манили, как летнее море, как блестящий лёд, как грозное небо за окн…       — Я чувствую ложь, — прошептал Громов, — и я знаю, что вы мне сейчас лжете.       Настя вздрогнула и разбито посмотрела на отдалившегося лейтенанта.       Она хотела было что-то ответить, но тут над площадью в один голос затрубили громкоговорители, приглашая всех опаздывающих на концерт. Громов уже собрался уйти, пока эта девица опять не затянула свою волынку, но Настя вдруг сама развернулась и, не оборачиваясь, поплелась в сторону сцены.       Громов недоуменно посмотрел ей вслед — действительно какая-то чудачка. Неужели ей действительно так хочется усложнить себе жизнь? Он проводил взглядом её ссутулившуюся спину, пока её не скрыла толпа, и раздраженно фыркнул.       — Почему я чувствую себя так, как будто обидел пятилетнего ребенка? ***       — Настя, ты чего? — взволнованно подлетела к ней Ира.       — Орлова, да ты прям воплощение скорби, — хмыкнул подошедший с Ирой Абаянцев.       — Обояшкинцев, заткнись и пригласи Ирку на танец, — горестно вздохнула Настя, плюхнулась на скамейку. — Я в порядке, просто… в печали.       — «Не трожь меня, старушка, я в печали?», — сыронизировал Абаянцев, тайком скосив глаза на Иру, которой почему-то приспичило потереть щеку. — Ну что, Маликова, порадуем нашу старушку?       Ира непонимающе склонила голову, и Абаянцев с тяжелым вздохом принялся неловко объяснять:       — Ну, Настя же сказала… Музыка… Короче, пойдем потанцуем.       Ира заботливо обернулась на Настю — та, лёжа на спинке скамейки и спрятав лицо в руках, показала большой палец. Ира перевела взгляд с Насти на Абаянцева и неуверенно кивнула.       Абаянцев кашлянул в кулак, пряча довольный взгляд, и увел Иру под руку поближе к сцене в танцующую толпу.       Едва они отошли, Настя с громким стоном ударила по скамейке. Глаза защипало, как от хлорацетофенона.       Да что за жизнь у неё такая?       — Что, Орлова, грустишь в гордом одиночестве? — раздался рядом ехидный смех.       Настя подняла глаза и с отвращением оглядела Веселошкину в компании нескольких старшекурсников.       — Зато тебе, Веселошкина, всегда весело, — с иронией ответила Настя. — Даже когда ты позоришь целую кафедру перед толпой зрителей.       — Вот только почему-то я оттанцевала уже четыре раза, а ты, наверное, столько же раз утерла сопли с носа! — парировала Веселошкина и, восхищенная своим остроумием, обернулась на своих спутников — те с готовностью поддержали её неприятным гоготом.       Веселошкина приготовилась продолжить мстить за свой дневной позор, но вдруг со сцены донеслась приятная музыка вальса.       — Медляк! Костик, ты со мной! — мгновенно спохватилась Веселошкина и, одарив Настю напоследок насмешливым взглядом, скомандовала: — А вы, ребята, составьте компанию нашей одинокой красавице. ***       Громов неспешно шел к своей позиции, когда до него донеслись разговоры на повышенных тонах.       «Опять кто-то из подростков пронес алкоголь, опять начался бессмысленный спор на пустом месте, а скоро начнется драка», — со знанием дела подумал он и завернул чуть в сторону от места проведения концерта, где располагались скамейки.       Его ожидания не оправдались.       У скамейки трое старшекурсников нецивилизованного вида (Константин Николаевич называл таких «предкриминальными элементами») что-то развязно доказывали сидящей на скамейке девушке, прерывая все её попытки встать и уйти.       Громов нахмурился и быстрым шагом зашагал в ту сторону и, расслышав голоса отчетливее, испустил сквозь стиснутые зубы нечто среднее между стоном и рычанием.       Кто бы сомневался.       На всем этом фестивале, очевидно, только один человек попадает в переделки каждый час.        Он почти дошел до злосчастной Орловой, попутно оценивая ситуацию, когда услышал суть разговора:       — Орлова, ну что ты? — деланно надул губы один из старшекурсников. — Тебе-то что, только выбрать, с кем потанцевать разок, и все.       — Ты бы МРТ, что ли, сделал? — язвительно отозвалась Настя. — У тебя, похоже, только одна извилина, иначе ты бы на десятый раз понял: я ни с кем из вас танцевать не-бу-ду!       — А ты бы слух проверила, — отозвался другой. — Мы с тобой сколько уже толкуем?       Он потянулся рукой к Настиному локтю, намереваясь силком утащить её на танец, когда вдруг из ниоткуда выпрыгнул Громов и ловко отвесил ему удар по руке.       Настя замерла, вытаращив глаза на своего спасителя, а друзья Веселошкиной отступили на шаг и уставились на Громова удивленней, чем школьники на скелет.       — Граждане студенты, — начал Громов, и Насте даже захотелось отодвинуться подальше — настолько страшный у него был сейчас голос. — Во избежание попадания в полицейский участок, воздержитесь от правонарушительных действий.       Друзья Веселошкиной переглянулись, пытаясь на троих сообразить, что им делать дальше. Двое скосили глаза на третьего, до сих пор прижимающего руку к животу и шипящего от боли, перевели взгляд на Громова, который возвышался перед Настей, как гора, и, медленно развернувшись, побрели прочь.       Громов вздохнул, обернулся к Насте и на секунду замер, встретившись с её затуманенным слезной пеленой взглядом.       Так на него еще никто не смотрел.       — Вы хоть час спокойно прожить можете? — недовольно кашлянул он, пытаясь избавиться от неловкой атмосферы.       Настя замотала головой, потом застыла, кивнула, смущенно утерла глаза, исподлобья взглянула на Громова и неуверенно улыбнулась.       На лице Громова, как обычно, не дрогнул ни один мускул, но что-то внутри этой ледяной махины застопорилось.       «Дурак», — сказал он сам себе и, к удивлению Насти, плюхнулся рядом с ней на скамейку.       — Ну давай, рассказывай, горе-сыщица, чего ты хочешь.       И поджал губы, увидев расцветшую в её глазах улыбку.