Красная сирень

В этом тленном мире, полном отчаяния, одна рыжая девушка по имени Морин Уолш шла на встречу своей первой и последней любви, даже не подозревая об этом. В руках всё шаталась сумка с новоприобретёнными горшками для её любимых цветов. Её платье было очень простеньким: зелёным, до колен. Просто самое обычное платье, которое вы можете себе представить. С головы чуть ли не слетала соломенная шляпа с вплетёнными веточками сирени, шляпа, которая казалась чуть странной для окружающих, какой, впрочем, и была её обладательница. Морин была вегетарианкой, что, на то время, многим людям уже́ казалось не совсем обычным. Девушка слишком часто разговаривала с собой, всё создавая новые миры. Над этими мирами её родители очень часто задумывались, как и над мыслью о психушке. Но Морин была абсолютно нормальной, просто с непостижимым многим воображением. Вообще, у неё была семья, полная добрых людей, хотя самыми родными всегда были только родители. Девушка воодушевлённо вприпрыжку направлялась в сторону своего дома, радуясь своему существованию, пока всё-таки не слетела её шляпа по той причине, что врезалась она в парня, как казалось, не намного старше её. "Куда ты так летишь? Понарожают же дур.." - прошипел он, протягивая руку упавшей девушке: – Кевин, - это был черноволосый с лёгкой щетиной парень, казалось, не очень высокий, но явно выше Морин. Он начал собирать горшки, которые, правда, чудом не разбились. – Нет, нет. Я всё сама соберу, - но Кевин уже складывал всё в сумку. Морин осеклась, - И с каких это пор я дура? - парень фыркнул. – Да ладно тебе. Дуры обычно так и говорят, - как оказалось, оба были вспыльчивы, поэтому неудивительно, что вскоре на улице разразился скандал. Но выглядел их спор как-то неестественно, будто театральная постановка. Хотя наблюдать, всё же, было интересно. Так спорили они около получаса, пока Кевин не вспомнил: – Вот чувырла! Я же на свидание шёл! Забыл из-за тебя. – А у таких, как ты, могут быть свидания? - подметила Уолш – Представь, - обиженно выплюнул парень. – Да ладно тебе. Всё равно уже опоздал. Пошли, вместе попьём кофе, - даже для самой Морин это её же предложение показалось неожиданным. Но ещё более неожиданным послужил ответ: – Почему бы и нет? Как узнала с их разговора после сама рыжая, Кевин Роджерс жил неподалеку от технического университета, где и учился. Но не по своей воле, ведь сам он был самым обычным гуманитарием, а родители просто не хотели этого признавать. Поэтому учиться там было чистой воды испытанием. Сам он был ничем не примечательным и даже чуть угрюмым. Но, знаете, противоположности притягиваются. Поэтому, спустя семь лет, это уже были два молодожёна. Оба были в костюмах, хоть Кевину это и казалось совсем неправильным. Консервативные люди, что с них взять. И только после свадьбы, которая, казалось, длилась вечность и которую Морин признала самым весёлым занятием всей её жизни, она поняла: ведь теперь, она и не Уолш вовсе, а просто девушка с такой обыденной, но знакомой и греющей душу фамилией - Роджерс. Вскоре, спустя год, родилась Бруклин. Такая же рыжая, как и мать, маленькая девочка, которая оказалась злом во плоти не только для меня, а и для отца. Который, неожиданно для себя, открыл в себе ненависть к детям. Вот и причина, почему такую ранее любимую Морин он начал бить и, в глубине души, ненавидеть. Конечно, чем хорошим мог окончиться брак, который начался таким знакомством? Всё могло бы закончиться и на этом, так как Бруклин уже хотя бы не плакала при каждой возможности, ведь ей было 3 года, но Морин забеременела во второй раз. Теперь уже назло Кевину. Зная, что придётся заново терпеть крики ребёнка ежедневно, Роджерс ушёл, оставив последний раз на челе Морин шрам. Через 8 месяцев, полная ненависти к бывшему мужу женщина родила мальчика, назвав его Дилан. Это я. Думаю, маме было чуть грустно, когда оказалось, что мои волосы приобрели такой же цвет, как и у отца. Но глаза у всех нас, даже у ужасной Брук были такие же зелёные, как и мамины. Моё первое детское воспоминание, когда Брук попросила подержать меня и, сказав, что позаботится обо мне, выпроводила маму за чем-то вкусным в магазин, а когда Морин ушла, прошептала мне: "Я никогда не буду тебя любить. Ты ужасный ребёнок и жизнь твоя бессмысленна.", просто бросила меня на пол, а сама пошла в другую комнату. Было больно, но больше морально, ведь, как я тогда думал, это же сестра, которая должна быть доброй классной девчонкой, готовой за меня заступаться. И вот, первый класс, второй. Я никогда не понимал этого. Что я сделал всем этим детям? С каждым классом издевательства были всё хуже. Неужели, дело было только в том, что у меня нету друзей? А, когда я переступал порог дома, меня ждала Бруклин, чтобы хорошенько выместить на мне всю её злобу, накопившуюся за школьный день. Был только один человек, с которым я мог нормально общаться - моя мама. Каждый раз, когда она приходила с работы, я всегда бросался в её объятия, пока рыжие локоны всё падали на плечи. Как это было эгоистично, ведь она такая уставшая после работы, а тут ещё и я. Но каждый раз она всё твердила, что всё нормально, гладя меня по волосам, пока я плакал ей в плечо. О Брук я ей рассказать никак не мог, ведь у неё правда было много связей, с помощью которых она могла бы меня даже убить. По крайней мере, Брук всегда так говорила. А плакаться в плечо было для меня ритуалом, после которого мы всегда вместе с Морин готовили ужин. Даже для Брук, которая всегда, накричавшись на меня, шла к подругам или ещё куда, а приходила уже ближе к ночи. Потом, мы с мамой ухаживали за цветами, что она, однако, всё ещё любила. Весь дом был ими заставлен. Мама состояла в клубе по выращиванию растений, но я никогда не понимал, когда она успевает. Впрочем, её подруга с клуба часто приходила. В такие тёплые дни мы часто с чашечкой чая в руках обсуждали новости. Мама говорила, что она с того же клуба, но в растениях она не разбиралась. И вот, вместе со всеми теми издевательствами, я перешёл в десятый класс. Бруклин уже реже морально подавляла меня, ведь пары длились дольше школы. Не понимаю, как она смогла поступить, не прилагая к учёбе никаких усилий. Но я ещё тупее. И это плюсик к моему ужасному будущему. Бруклин, пожалуй, была права.