PMML

Нет никакой справедливости. Вообще нигде и ни в чём. И это даже не самое отвратительно разочаровывающее. Хуже всего то, что все смирились. Ты рождаешься безвольной скотиной и такой же скотиной умираешь. Говорят, когда-то всё было по-другому; в уцелевших книгах написано, что были времена, когда двух, предназначенных друг другу людей, связывала красная нить судьбы и любящие сердца должны были пройти через множество испытаний, чтобы отыскать того, кто им предназначен. Те истории были наполнены любовью, ожиданием чуда и… возможностью делать выбор самостоятельно. Тогда всё было по-другому.

***

Про «безвольную скотину» не совсем правда, потому что из любого правила всегда есть исключение. В данном случае этим самым исключением являлись те, кто рождался с серебряной ложкой во рту. При всём непостоянстве вселенной, это правило действует безотказно. Чаще всего свою родственную душу находят в возрасте семнадцати или восемнадцати лет. Происходит это следующим образом: в шестнадцать у тебя начинает жечь где-то в области шеи, поначалу это терпимо и ты, зная, к чему это всё идёт, не пугаешься и не пытаешься найти в этом какой-то скрытый смысл; с каждым месяцем боль становится всё невыносимее и чем дальше, тем больше это похоже на ад. Страдания прекратятся лишь тогда, когда ты найдёшь предназначенного тебе судьбой человека. Впервые услышав о том, что ждёт тебя в ближайшие несколько лет, единственное, о чём ты можешь думать – как не сдохнуть от боли и найти того самого за какие-то два-три года? Но и здесь всё просто – с самого первого дня начала страданий мозг как будто бы перезагружается и главной целью на ближайшие несколько лет ставит поиск второй половинки, то есть проще говоря, у тебя в голове уже заложен некий путь, по которому всего-то надо идти не сопротивляясь; и ты найдёшь того, кого нужно даже если он живёт на краю света, потому что ты обязан это сделать.

***

Шото чувствовал, как сильно его злит и одновременно воротит от одной мысли, что он должен принадлежать кому-то. Что случилось с человечеством? Почему оно выбрало путь регресса? Ну а как ещё назвать ситуацию, когда миллиарды вместо сопротивления рабству, выбирают полное подчинение; когда им эти покорность и смирение даже в удовольствие. Шото не мазохист (быть может, совсем чуть-чуть) и не глупец, чтобы отдавать своё тело и душу во владение непонятно кому. Непонятно кто оказывается из числа тех, кого Тодороки ненавидит больше всего – мальчик богатеньких родителей, мерзкий и несносный тип, не вызывающий у Шото ничего, кроме желания придушить на месте.

***

Впервые жжение в области шеи Шото почувствовал в четырнадцать, но никому говорить об этом не стал. Все его сверстники с каким-то ненормальным упоением предавались мечтам о том, что вот через год-другой, они наконец-то смогут почувствовать то, зачем живут; все почему-то надеялись, что вместе с болью в их жизни придёт смысл. Тодороки считал их долбоёбами. Вообще, Шото немного беспокоил тот факт, что началось всё намного раньше, чем он ожидал – мальчик никогда не слышал и не читал подобных историй. Четырнадцать, думал Тодороки, это слишком рано для начала всего этого дерьма. Мать воспитывала Шото одна, и хлопот у неё было предостаточно, поэтому заставлять её переживать ещё больше мальчик просто не мог. Решив, что как-нибудь переживёт, Тодороки продолжал делать вид, что ничего в его жизни не изменилось.

***

К пятнадцати годам боль стала настолько сильной, что в некоторых местах на шее образовались огромные красные пятна, прятать которые становилось всё сложнее; но больше всего Шото беспокоило даже не это, а то, что вся шея невыносимо чесалась и избавиться от этого было просто невозможно. Тодороки исполнилось почти шестнадцать, когда один из парней, с которым он ходил на подработку – мальчики раздавали газеты – заметил «что-то красное», выглядывающее из-под воротника водолазки. — Шото, да у тебя ведь началось уже! – радостно воскликнул тот, чем очень сильно разозлил Тодороки. — Заткнись, – пытаясь не обращать внимания на дурака, процедил Шото. На днях Тодороки должно было исполниться шестнадцать, и он уже не знал, куда деть себя от боли, ставшей настолько невыносимой, что временами Шото выпадал из реальности, а когда возвращался в сознание, то, чаще всего, обнаруживал себя в ванной с окровавленными руками и изодранной в мясо шеей. Скрывать происходящее от матери стало просто невозможно – в тот день он очнулся на руках у плачущей женщины, которая крепко обнимала его и тихо приговаривала, что всё будет хорошо; успокоившись, Шото узнал, что оказывается кричал ночью, чем до смерти перепугал мать, обнаружившую его в состоянии какой-то дикой агонии. И вот теперь из-за этого тупого парня все узнают, что Тодороки тоже страдает… какая мерзость. — Слушай, Шото, а давно у тебя началось? – всё никак не унимался Киришима. – А то у нас у всех только жжёт чуть-чуть, а у тебя вон, вся шея красная уже. — Нахуй пошёл, – с расстановкой произнёс Тодороки, наклонившись над парнем. — Оу, ну ты, как всегда, мистер злюка, – как бы сдаваясь, поднял руки Эйджиро. – Но всё равно жесть как интересно! Было ясно, что просто так от него не отделаются, поэтому единственное, чего сейчас хотел Шото – как можно быстрее справиться с работой и исчезнуть.

***

Всё пошло не по плану к концу рабочего дня, когда Тодороки почти закончил, а Киришима перестал доставать его. Сначала пульсирующая боль на месте ссадин не сильно встревожила Шото; он привык. Однако, почувствовав, как что-то, не переставая, начинает сжимать горло, Тодороки напрягся. В голову тут же пришла мысль бросить всё и убежать, не важно куда, главное – бежать как можно дальше отсюда, но сделать этого он не успел. Мгновение и весь воздух как будто просто взяли и перекрыли, а потом резко вернули назад; это было похоже на самую изощрённую пытку, спасти от которой Шото не мог никто. — Эй, дружище, что с тобой? – Киришима сразу заметил, что с Тодороки что-то не так, но сначала влезать как-то побоялся. Однако сейчас Шото согнулся пополам и издавал какие-то нечеловеческие звуки, чем не на шутку напугал парня. Ответить Тодороки не мог – доступ к воздуху снова перекрыли, но на этот раз ко всему прочему добавилась ещё какая-то жгучая боль, начинающаяся у подбородка и заканчивающаяся в области ключиц. Ощущения были такие, как будто Шото душат, что есть силы и одновременно с этим натирают шею наждачкой. Эйджиро сильно испугался, наблюдая за тем, как Тодороки, держась за горло, корчится на земле. Весь он посинел так сильно, что теперь даже его багровые следы на шее поменяли цвет на фиолетовый. — Шото, я сейчас! Я позову кого-нибудь! – бросившись в сторону киоска, прокричал парень, но Тодороки его уже не слышал. Тело Шото пыталось биться с невидимым врагом; руками он старался разорвать невидимые цепи, но безуспешно; всё, за что он мог схватиться – собственная шея, которую он уже не чувствовал. В какую то секунду – то ли по причине недостатка сил, то ли из-за очередного трюка с удушением – Тодороки отключился, попав в странное место, о котором после он уже никогда не вспомнит. Всё здесь было пропитано кроваво-красным и только тяжёлая металлическая цепь, берущая своё начало на шее Шото, имела серебряный цвет, так сильно выделяющийся среди прочего. Тодороки казалось, что он ступает по океану, наполненному кровью; утонуть в нём было невозможно – Шото понимал это на каком-то подсознательном уровне – по одной простой причине – всё это внутри тебя, ты был рождён с этой болью и то, что сейчас происходит не больше, чем мгновение цветения всех страданий, что приведут тебя к цели. Всё предрешено с самого начала. Тодороки пытается сопротивляться этой истине, но здесь, в царстве собственного ужаса, это невозможно, поэтому всё, что он может сделать – это идти вперёд, к другому концу звенящей цепи, кажущейся бесконечно длинной, пока Шото не замечает кого-то, кто сидит к нему спиной. Ещё немного и он коснётся его; нет, Тодороки не хочет касаться того, кто находится по ту сторону, ему не нужна любовь, навязанная чем-то неестественным, чем-то насильственным. Шото останавливается, он не пойдёт дальше; он не хочет идти дальше. И когда Шото принимает это решение, цепь натягивается ещё сильнее. Здесь он не чувствует боли, но откуда-то сверху, словно сильный дождь, начинает капать кровь и Тодороки понимает, что тому, кого он отвергает ещё больнее.

***

В себя Тодороки приходит уже дома. Возле его кровати сидит печальная мать и, кажется, молится. Шото хочется окликнуть её, но вместо своего голоса, он слышит лишь ужасный хрип, сопровождаемый режущей болью в горле. Тодороки корчится, но, видя лицо матери, тут же пытается улыбнуться, мол, всё не так плохо, как может показаться. Однако, судя по реакции женщины, улыбка получилась совсем неубедительной, и она ему не верит от слова совсем. Шото хочется попросить её не плакать, хочется сказать, что всё будет хорошо, но в то же время он понимает, как абсурдно это будет выглядеть; да и говорить сейчас он всё равно не может и, возможно, это даже и к лучшему. Тодороки тянется к матери, чтобы обнять её, но тут же одёргивает руки, замечая, что они перевязаны; в некоторых местах на ладонях, сквозь толстый слой бинтов, проступает тёмно-красная кровь и Шото, глядя на неё, не может вспомнить, как и когда успел настолько сильно поранить руки. Он вообще мало что помнит из того, что произошло с ним – боль как будто вытеснила всё, что считала ненужным и Тодороки даже не возражал; больше всего ему хотелось забыть вообще обо всём, хотелось стереть себе память или умереть, но он не мог; не мог хотя бы ради матери, сидевшей напротив него с глазами полными слёз. Шото никогда не хотел доставлять ей столько страданий, не хотел быть ещё одним близким человеком, в котором она разочаруется. — Шото, милый мой мальчик, я так люблю тебя, – будто прочитав мысли Тодороки, нежно произнесла женщина. Она бы никогда не стала сравнивать своего сына с тем, кто может причинить ей боль или разочарование. Шото был единственным дорогим для неё человеком, и поэтому сейчас, смотря в его залитые кровью глаза, Рей Тодороки чувствовала лишь вину; она не смогла уберечь своего мальчика от всех ужасов, что выпали на его долю. Рей знала, что бессильна во всём, что происходит сейчас с её сыном и это не давало ей покоя. Каждый новый день начинался и заканчивался с мыслью о Шото.

***

Рей нашла хорошего доктора, с которым когда-то работала в больнице, и попросила его помочь; он не смог отказать, так как был в долгу перед ней. Рей относилась к тому числу людей, что бескорыстно помогают другим, и очень редко сама просит у кого-то помощи, поэтому Айзава согласился осмотреть её сына и выписать ему обезболивающие, способные хотя бы на некоторое время справиться с болью. — Рей, ты же понимаешь, что ему становится только хуже, – уже у двери обратился Айзава к женщине. – Шото надо подчиниться иначе он… – доктор осёкся, – иначе ничем хорошим это не закончится. — Я знаю, но ничего не могу с этим сделать, – грустно ответила Рей. – Ты думаешь, я не пыталась спасти своего сына? Каждый день пытаюсь, но что я могу сделать, если он сопротивляется с такой силой.

***

Шото приходилось менять лекарства каждый месяц, чтобы они не переставали действовать. Айзава был недоволен таким решением проблемы, но отказать Тодороки не мог. Чем ближе Шото приближался к своему семнадцатому дню рождения, тем сильнее чувствовал, как цепь сжимается у него на шее. Обезболивающие уже почти не помогали, поэтому Тодороки приходилось обращаться к доктору чаще обычного. Киришима никому ничего тогда не рассказал, чем очень удивил Шото. Несмотря на то, что Тодороки ни с кем близко не общался, с Эйджирой они всё же сблизились, став проводить вместе больше времени. Однако прежние расспросы о «цепях судьбы» всё также продолжали выводить Шото из себя. — Да брось ты так беситься, – всё никак не унимался Киришима. – Неужели тебе никогда не было интересно, кто тебе предназначен? — Нет, – твёрдо стоял на своём Тодороки. – Я не пёс, чтобы привязывать меня к кому-то грёбаной невидимой цепью, – каждый раз начинал злиться он. – Да даже с животными так не обращаются на самом деле! У них хотя бы есть шанс эту цепь разорвать, а мы что? Вечные рабы, привязанные друг к другу. — Ну вот, тебя снова понесло, – Киришима точки зрения Тодороки не разделял. Ему история с «цепями судьбы» не казалась чем-то ужасным; он не думал, что с этим нужно бороться. – Вон, почти все старшеки уже своих предназначенных встретили и все счастливы! Никто не орёт и не возмущается. Шото от таких аргументов только ещё больше зверел: — Если они такие тупые, не значит, что и я хочу быть таким же. Эйджиро на такую реакцию друга не обижался, скорее наоборот, происходящее его всё больше веселило, и он пытался переспорить Шото, находя всё более, как считал его оппонент, дурацкие аргументы. — А вот если, например, представить себе следующую ситуацию: ты всё также недоволен и сопротивляешься, но наступает тот самый день, и ты встречаешь кого-то, кто настолько хорош собой как внешне, так и внутренне, что ты БАЦ и влюбляешься, – хитро улыбаясь, толкнул в плечо друга Киришима. – Что тогда делать будешь? Ведь наверняка такие случаи были. От слов Эйджиро Тодороки помрачнел ещё больше, но только теперь в его глазах читалась уже не злость, а скорее печаль, что сильно удивило первого. — Почему все всегда всё оправдывают любовью, – упавшим голосом произнёс Шото. – Почему я обязательно должен влюбиться в того, к кому привязан насильно? Почему я не могу сам выбирать, что мне делать со своей жизнью? – все эти вопросы Тодороки задавал, глядя в небо. Он как будто бы пытался достучаться до кого-то, кто никогда его не услышит и не ответит, а быть может, просто вспомнил о чём-то, что вызвало в нём столько чувств и эмоций. – А отвечая на твой вопрос, Киришима, нет, я не влюблюсь в того, кто якобы предназначен мне судьбой, потому что, – Шото вдруг резко замолчал, – потому что я уже его или её ненавижу.

***

Шото стоял напротив человека, с которым был связан столько лет и с которым будет связан всю оставшуюся жизнь, и не мог поверить собственным глазам. Злость вкупе с отчаянной, дикой яростью затуманили разум. Всё, чего хотелось сейчас Тодороки – прикончить своего соулмейта, а следом самоуничтожиться и самому. — Ну здравствуй, больной двумордый ублюдок, – скалясь, не очень любезно поприветствовал обладатель второго конца цепи. Он был в футболке, поэтому шея его была открыта и Шото смог разглядеть на ней огромные красные пятна, с ободранной до крови кожей прямо как у него самого. Тодороки тут же подумал о том, что, возможно, не только он противился своей судьбе или… На мгновение Шото замер. Неужели все его пытки и мучения в равной степени были переданы тому, с кем он был связан…