Инсомния

Сфинкс, погребённый под лавиной, Хранитель пёстрых ледников, В груди сокрывший лебединой Святую тайну белых снов…

Теофиль Готье

Нос распознал благозвучие запахов. Кофейные зёрна, свежо перемолотые и залитые кипятком, весело плескаясь в белых фарфоровых чашках и манили чарующим ароматом. Розенберг с истинно детским наслаждением рассматривала, пахнущие изюмом и шоколадом, йоркские пряники и печенье. Они, по рассказам Дианы, выпекаются в харрогейтской пекарне на севере Англии. Сладостей было в изобилии, но большинство из них для Сильвии являлось городской экзотикой. Она редко покупала что-то настолько внешне красивое и волшебно пахнущее. Продавщица чайной стояла за изобилующим сладостями прилавком. Натянуто улыбаясь, она передала мужчине в кашемировом свитере коробочку с пурпурным бантом. Одёжка британца привлекла чуткий к цветам взгляд Розенберг. Сочетание оттенков рассветных лучей с болотными узорами напомнило ей новоанглийский пейзаж Коула. «Кажется, он только что купил те вкуснейшие ягодные тарталетки, которые охаяла Эрика за чрезмерную сладость. Определенно попробую.» Аккуратно обойдя разнообразие цветастых одежд, Розенберг стала ожидать своей очереди. При этом уже держала в голове образ покупки, которую собирается совершить. Когда подошла возможность поведать о своём решении, девушка подала златокудрой продавщице успешно исписанный грифелем квадрат блокнотного листа. Розенберг часто прибегала к этому нехитрому методу, который, по её соображениям, помогал не задерживать людей вокруг и облегчать задачу британским работягам. — Ваш заказ. Колумбийский кофе,Эрл Грей, Гёкуро, молочный Улун, тарталетки с творожным кремом и ягодами. Желаете что-то ещё? — спросила, растягивая услужливо уголки губ продавщица. — Нет,благодарю, — вежливо пролепетала Розенберг наклонила голову и потянулась к карману из влажной от дождя джинсовой ткани. «Надеюсь хоть её королевское величество не пропиталось слякотью. Не очень красиво будет платить мокрыми стерлингами.» К счастью, плотная кожаная ткань бумажника защитила банкноты. Сухие и аккуратно выпрямленные они сразу были переданы в загорелые ладони работницы чайного магазина. Тяжелая стеклянная дверь снова приоткрылась. Зазвенели где-то круглые тарелки с волнообразными узорами на краях. Подул на удивление свежий и бодрящий ветер, попутно всколыхнул волосы цвета багряной листвы. Сильвия на минуту даже прикрыла глаза, наслаждаясь приятным живительным эффектом. Очнувшись,распахнула пару зелёных живо двигающихся глаз. Будто возникшие из ниоткуда смутные очертания привлекли внимание художницы. Розенберг сосредоточенно пригляделась и замерла. Аристократически выпрямленный, слегка заостренный нос. Точеный овал подбородка замер в одной композиции с неподвижными глубокими скулами. Словно высеченные на камне черты. Игра света едва задевала холодный мраморный лица. Из под белоснежных ресниц проглядывал безразличный глаз цвета пасмурного лондонского неба. Она часто видела такую серость на пейзажах современных художников и фотографов. Ни волосы, а длинные снежные нити, собранные в аккуратный низко посаженный хвост. Одернув себя, Сильвия смущённо отвернулась. Кажется, к её счастью, мужчина не обратил абсолютно никакого внимания на такое откровенное разглядывание его задумчивого силуэта. Прекрасный незнакомец всё так же сидел погружённый в чтение книги, название которой для Сильвии собиралось остаться тайной. «Альбинос?Никогда не видела такой внешности. Удивительно…Красиво. Не прозвучит ли сейчас магическая песнь и не взмахнет ли он крыльями призвав зефир?» Не зная куда себя деть, Розенберг заняла стоящий рядом квадратный столик с симпатичной кремовой скатертью. В стеклянной вазе с голубыми витражными узорами молчаливо покоялись тюльпаны. Взяв в руки любимый альбом, девушка нерешительно начала копировать очертания прекрасного незнакомца. Грифель карандаша судорожно водил по бумаге, душа художницы трепетала. Может быть к ней явилась муза и подарила ей идеальную модель для холста? Может быть у неё наконец выйдет замечательный портрет. Эмалевые грёзы застилали глаза и хотелось творить не прекращая. Разрушение идиллии произошло пугающе внезапно. Молодой парень с лебедиными чертами внезапно оказался прямо перед глазами Розенберг и без капли стеснения занял стул с круглой бархатной спинкой. Приподняв одну бровь и слегка наклонив голову, стал вглядываться в беспорядочные серые линии на бумаге. И потом внезапно, как бы невзначай, выхватил альбом из рук Розенберг. Девушка не успела ни голоса подать, ни как следует изобразить возмущение. Какое-то неприятное волнение теснило грудь, лёгкий румянец образовался на девичьих щеках. «О боже,я что героиня какого-то романтика?Это так театрально нелепо.» Сильвия ожидала смеха, осуждения, разорванной в клочья бумаги или может даже короткой благодарности и спокойный уход в закатные краски. Вместо этого мёртвые глаза белокурого незнакомца будто оттаяли и загорелись каким-то странным огоньком. Он начал говорить вещи, которые припечатали художницу к шершавой спинке стула. — Судя по увиденному твой принцип таков: дерево рисуешь с ветки, человека с глаза. — отрезав, произнёс прекрасный незнакомец. «Твой? Мы даже не знакомы, а он уже мне тыкает. Может решил, что я младше? Хотя... даже не могу понять сколько ему лет! Или человеческие мерки для него чушь?» — Что? — только и вырвалось у Сильвии. — Что…что вы хотите сказать? — Хочешь выслушать? — поинтересовался он с, кажется естественной для него, фамильярностью. — Выслушать осуждение? — понурив голову, чуть тише спросила Розенберг. — Осуждать? За то, что я оказался моделью художника? Я с пониманием отношусь к такому делу. — произнес он спокойно,с внезапной теплотой в голосе. Сильвия удивлённо подняла глаза и посмотрела на собеседника в упор.На коже цвета первого снега чётко виднелись маленькие шрамики.Взгляд его,без тени утайки, почему-то словно заставлял очнуться от нахлынувшего исступления. — Хорошо. Что в…ты хочешь сказать в таком случае? Я готова выслушать. —придвинувшись ближе к столику,поинтересовалась Розенберг. — Вот,что я думаю о твоём портрете. У тебя есть способности. «А у тебя они есть?Неужели альбинос-художник?Как поэтично!Слишком хороша эта картина.» — Ты слишком боишься отсутствия сходства. Считаешь,что точно вырисованные черты гарантируют прямое попадание. Поверь,ты только усложняешь себе жизнь. Так ещё и нарушаешь установленный порядок. Сначала опора,форма, потом то,что держится засчёт них. От ствола нисходят ветки, глаза смотрят из углублений в черепе. Поодиночке они ничто. Ни цветения, ни цвета. — Будто обдумывая дальнейшие мысли,незнакомец внезапно оборвал фразу и почти сразу продолжил. — Дай,угадаю, пейзажная живопись тебе явно ближе? Не ограничивай себя если хочешь учиться новому. Не сдавай позиций. Простая смена подхода может спасти ситуацию. — Если честно, я и правда больше люблю рисовать природные иллюстрации, — почти шёпотом призналась Розенберг. Потянувшись к собеседнику, она перелистнула страницу альбома и показала ему белоснежный лист с запечатленным по дороге пейзажем «Раунтри» парка. «Стоп, что я делаю? Я показываю кому-то свои сокровенные нереально секретные зарисовки…Тело движется само по себе. Это всё лебяжьи чары. Я не виновата…» — В этом есть ты. — внезапно заключил он, всматриваясь в туманные штрихи. — Хочешь совет? — Какой? — протянула Розенберг, от чего-то подозревая неподдельную важность последующих слов. — Рисование портрета, — начал он, устремив пару серых глаз в сторону йоркских пейзажей за окном. — Это не бездушное фотографирование. Картины йоркского парка и человека одинаково требует присутствия художника. То, как надо — лишь инструмент для изображения той истины, которую ты видишь. Пораженная мудрыми речами незнакомца,Сильвия на минуту забыла о существовании кислорода. — Вы художник? — вырвалось из её уст очевидное удивление. — Бывает. — как-то устало бросил незнакомец. И вот, как по волшебству в его руке оказался идеально наточенный обрубок карандаша. Кажется, он всегда держит его у сердца, в льняном кармане ультрамаринового пиджака. Несколько проведённых в разные направления линий, шуршащее трение грифеля о бумагу в течение нескольких мгновений жизни. И вот перед Розенберг на чистой скатерти красуется родной малахитовый альбом. Подняв голову, художница вдруг заметила, что незнакомец более не занимает стул из крашеного дерева. Девушка даже не помнила, что они сказали друг другу напоследок и говорили ли вовсе. «Это точно не сон? А может галлюцинации? Друидская магия? Йоркский воздух? Нет. Я не настолько умная, чтобы мой разум такое советовал. Как долго я тут сижу?» Просматривая знакомую кладезь из пейзажных творений, Сильвия вдруг наткнулась на страницу с злосчастным мужским портретом. «А это ещё что? Кажется, он действительно был здесь. Всё чудесатее и чудесатее.» На белоснежном листе красовались знакомые девичьи черты. Слегка сгорбленный носик, треугольный подбородок и беспорядочно уложенные волнообразные пряди. «Кажется, я видела это лицо в зеркале. О, Бригитта, до чего красивый портрет! Это точно за несколько минут нарисовано? Возможно мне память отшибло просто. Он и правда хорош…Вернись, видение, и даруй мне свою мудрость адекватного рисования людей на бумаге.» В сознании художницы витала уверенность в том,что она о многом ещё не договорила с этим загадочным человеком. «А ведь я даже имени твоего не знаю…Дилетант,не подписал своё творение», — с досадой прошептала Розенберг. Подперев рукой голову, Сильвия тяжело вздохнула и устремила взгляд на опустевший столик у окна. Там ещё недавно был погружен в чтение маленькой книжечки её новый знакомец. От одиноко стоящей цветочной чашки уже не поднимались завитки пара.