Неадекватное поведение

ТРИ… «Вот я, значит, зачем ему понадобилась…» «Это он и меня бы…» «Ну, Леший, спасибо тебе!» Габи целый день бродила по пустому микрорайону, опять в сплошных сомнениях: что делать? Возвращаться к Тощему? И что она ему скажет? Можно ничего не сказать, но они ведь всё равно узнают, что Гнилой уже мёртв. Нет, нельзя. А как они, кстати, узнают-то? Как вообще хоть кто-то узнает о судьбе этих девочек? Габи захныкала. Она устала, замёрзла и очень хотела жрать. И вообще, ну вообще не знала, что дальше делать. Ночь провела в одном из пустых подъездов, стуча зубами от холода и страха — каждую минуту казалось, что из темноты сейчас выйдет Гнилой, прямо такой, каким она его и оставила, — залитый своей этой мерзкой жижей и с разрезанным горлом. Не поспала ни минуточки, а чуть рассвело, двинулась ближе к центру. К людям. Пока шла, согрелась. Добрая женщина из лавки пекаря дала ей булочку и стаканчик чая, и мысли опять зашевелились, заметались, забегали в голове. Решила — если ничего не придумает, вернётся к Тощему и будь что будет. Ещё на одну ночь на улице она ни за что не останется. Вышла на городскую площадь, уселась в задумчивости на скамейку. Через какое-то время заметила, что уже не одна — рядом, откуда ни возьмись, появилась симпатичная женщина с короткой стрижкой и в кожаной курточке. Сначала она молча на Габи посматривала, потом подсела поближе. Сказала вполголоса: — Есть работа для девушек. Габи очень удивилась: чем это она могла привлечь женщину как работница, чтоб вот так на улице подходить? Но поинтересовалась: — Какая? Та посмотрела, прищурившись, словно размышляя: продолжать или нет. Но продолжила. — Работа с клиентами. К нам приходят мужчины, которым требуется девушка. И мы эту девушку ему предоставляем. За деньги, конечно. Понятно? Ещё бы не понятно. Очень даже понятно. Габи поразмыслила так и этак. Спросила: — И мне платить будете? — А как же, — оживилась женщина. — И жильё предоставляем, и зарплату. Смерила Габи прищуренным взглядом, словно прицениваясь. И уже другим тоном добавила: — Восемнадцать-то есть? — Ага, — сказала Габи, два месяца назад справившая тринадцатилетие. — Ну пошли тогда, — обрадовалась женщина. И они пошли. И спали, и работали — всё в одном месте. В разных, правда, комнатах. Для отдыха (сна то есть) комнаты простые с шестью двухъярусными кроватями. Спали на них кто где — какая свободная, туда и ложись. Такие у них были сестринские отношения. Для работы — будуары. Так называть их велела хозяйка — Мадам Жаклин. Очень её имя Габи понравилось. Она спросила, можно ли и ей такое, красивое. Мадам засмеялась, сказала: выбирай любое. И Габи выбрала — Мэрилин. Всегда мечтала, чтобы её так звали. Очень уж хозяйку этого имени любила. Здесь Габи научили краситься, одеваться так, чтоб было для мужчин привлекательно. Душиться, причёсываться, ну, всё вот это вот. Впервые усадив Габи перед зеркалом, мадам, перебирая ей волосы, задумчиво сказала: — Да, ты, конечно, не красавица. Но это и не главное. — А что главное? — спросила Габи. — В каждой девушке найдётся хоть одна привлекательная черта. А у тебя целых две: ноги и грудь. Значит что? — Что? — Нужно сделать так, чтобы кроме ног и груди мужчина в тебе ничего не замечал. Тогда и целиком будешь для него самой привлекательной. Поняла? — Ага, — сказала Габи. — А как это сделать-то? И мадам научила. Какие юбки носить, как декольте приоткрывать. Чтоб не совсем сиськи вываливать, а так, чтоб и загадка была. — Мужчина, — говорила, — охотник. Если сразу всё покажешь, ему неинтересно будет. В общем, объяснила ей всё, что для начала требовалось. А дальше уж Габи сама. Не дура поди. Девчонки тоже все оказались отличными. Выручали друг дружку в мелочах и по-крупному. Кому помаду там одолжить, за кого на смену выйти — всё без скандалов. Всё-таки везло Габи на добрых людей. И мадам о них заботилась — раз в месяц приводила врача на осмотр. Он брал анализы, расспрашивал, что болит, а что нет. Хороший человек. Жила, в общем, Габи, не тужила. С одной девчонкой, Аликой, особенно подружилась. Всё они старались вместе делать: работать, отдыхать, на обеды и перекуры ходить. Хорошо сошлись: Габи — тихая и молчаливая, Алика — весёлая и смешливая. Так друг друга и дополняли. Подружились почти сразу: лёжа в комнате отдыха, Габи услышала, как кто-то цыкает с соседней койки. Повернулась — девчонка. Чёрненькая, с хитрыми глазами. Познакомились. — А честно скажи, — спросила Алика, — тебе не восемнадцать же? Габи смолчала — не знала, можно ли говорить. — Да ты не бойся, — захихикала Алика, — мы все тут такие. Мне вот шестнадцать, к примеру. Тебе небось тоже? Габи кивнула. — Нет, ты выглядишь хорошо, по-взрослому, — беспечно продолжала чернявая. — Но есть такие мужики, что наоборот, малолеток любят. Тогда можно прикинуться, что тебе ещё меньше. Да сама разберёшься. Габи кивнула. — А ты тихоня, — заметила Алика. И перешла на шёпот: — Но с девками особо не молчи. Не то на шею сядут. И подмигнула. С той поры и подружились. Клиенты, конечно, разные попадались, но в целом все неплохие. Кроме одного. Про одного этого среди девчонок слухи ходили. Что, мол, есть у него дом на окраине, а там подвал со всякими страшными штуками. И что там он девчонок пытает. Говорить о том вслух было нельзя, мадам не разрешала. Но шёпотом, тихонько, всё равно болтали. А как не болтать, если раз в месяц одну-двух девушек куда-то увозили, а после возвращения они лежали пластом и даже жили в отдельном будуаре, чтоб других своим видом не распугивать? А по выходе молчали, как рыбы, ничего не рассказывали. Им за то, говорили, мадам кучу денег отстёгивала. Про этого спец-клиента Алика ей поведала чуть не на второй же день. Габи сразу про фотографии девочек вспомнила, что у Гнилого в ванной висели. Ну, как «вспомнила». Они и так у неё из головы не выходили. — А откуда, — спросила у Алики, — можно позвонить, чтоб никто не узнал? После по телевизору репортаж показывали, что поступил, дескать, анонимный звонок и благодаря ему нашли труп маньяка, что десятки девочек замучил. Габи совсем успокоилась, и жить стало легче. Неизвестно, сколько бы на этот раз сюжетная тропа в её Истории без поворотов шла, но однажды от одного клиента Алику полумёртвой привезли. Габи сразу же смекнула, что это за клиент такой был. Подсматривала осторожно, как суетилась мадам, потом врач прибежал, долго сидел в будуаре, где Алику разместили, а после с мадам в коридоре шептался. Габи подслушала: он заставлял мадам Алику в больницу отправить. Говорил, что ей срочно нужна операция, а не то, мол, не выживет. Мадам спорила: ты ж, дескать, врач, вот и лечи. На том и разошлись. После, когда у Габи отдых наступил, она к Алике в будуар прокралась. Та лежала в центре огромной кровати, маленькая, жалкая, и живого места на ней вот совсем не было. Просидела с ней Габи часа три, и за это время она так и не очнулась. А на следующий день в тот будуар уже спокойно клиентов водили. Как ни в чём не бывало. А Алики и след простыл. На все вопросы мадам беспечно отмахивалась, мол, к мамке она в свой Усть-Жопинск уехала. Кто-то верил, кто-то нет. Одна Габи точно знала — брехня это. Плакала ночами, так ей Алику жалко было. И думала, как же теперь поступить. А когда придумала, ещё две недели решалась, страшно всё-таки было. Потом к мадам подошла, так, мол, и так. Очень мне деньги нужны. Нет ли какого способа побольше заработать? Я, мол, ради этого прям на всё сразу готова. Та задумчиво посмотрела на Габи, сказала, будет иметь в виду. И если вдруг что подвернётся… Подвернулось, и месяца не прошло. Мадам ей сказала готовиться, помыться там, одеться поскромнее. Сказала, клиент этот любит, чтоб девушка без макияжа была. У Габи сразу всё внутри оборвалось — вспомнила, как Алика ненакрашенная уезжала, ещё и радовалась, что косметика по лицу не размажется. Ну, а то, там и без косметики нашлось чему размазаться… Габи собралась, как положено. Боялась, конечно, руки прям ходуном ходили. Мадам заметила, улыбнулась. Сказала: ты, главное, не спорь с ним, не перечь. Он шибко покорных любит. Зато заработаешь сразу кучищу денег, как и хотела. «Ладно, — Габи сказала, — за науку спасибо, не поминайте лихом». И в машину уселась. Ехали долго. Кажется, даже в другой город уехали. Габи и успокоиться успела, и немного поспать. Она с этой работой так научилась — спать, чуть время появится, хоть по десять минут. А как ещё отдыхать? Ехали по трассе, потом через лес. Наконец у дома остановились, огромного, как в кино. С кучей стекла и камня, кто его разберёт, что за стиль такой. Но красиво. Габи выбралась из машины, поёжилась — хоть и лето, а ночью холодно, руки зябнут. — Выйдешь утром сюда же, отвезу обратно, — зевнул водитель. Габи, хоть в бога не верила, а на всякий случай мысленно перекрестилась и вперёд пошла. На пороге ждал человек. Сначала он ей даже милым показался. Во-первых, молодой, симпатичный. Даже обаятельный — так улыбался, что Габи засомневалась, а точно ли он это. Во-вторых, увидел, что замёрзла, посадил у камина, чаю принёс. Спросил, не хочет ли чего. Габи не хотела. Тогда он её в подвал и повёл. Хотя какой в таком доме может быть подвал? Не подвал, а целый подземный этаж. С замками и дверями железными. Он её через этот этаж вёл, аккуратно за спину придерживая, а она подмечала: как он связку ключей достаёт, каким из них что открывает. А когда, наконец-то, пришли, сразу понятно стало — он это. Он. Огромная комната вся была уставлена какими-то столами, на стенах висели ремни, плётки и ещё другие штуки непонятные. Железные. Тут же стояли телевизор здоровый и видеомагнитофон. — Ну, что застыла? — подтолкнул её сзади хозяин. — Проходи давай. Голос его, наверху ещё такой тихий и ласковый, вдруг булькнул зловеще. И от этого Габи сразу поняла — медлить нельзя. Обернулась и всадила ему в шею шприц с раствором, который её Тощий готовить научил. И застыла, сжав сумку в руках: как же сразу-то не догадалась? Ведь ясно, что простой человек такого дерьма творить не будет. Он стоял, покачиваясь, а из рта, пузырясь, лезла серая гниль. Потом упал, вырубился. Габи взяла пару ремней со стены и крепко его связала. Что с ним дальше делать, она ещё раньше решила — то же, что тварь эта с Аликой делала. Выяснить о том было несложно: девчонки шептались, что он все свои зверства на кинокамеру снимает. Осталось храбрости набраться и посмотреть. Ну, дерьма Габи за короткую жизнь уже столького нахлебалась, что и теперь не струсила. Посмотрела. Сначала плакала, потом разозлилась. И хорошо, иначе как бы… Ну ладно. Что дальше было, о том в нормальных Историях никогда не напишут. Только во всяких грязных книжонках, которые дядька под матрасом прятал. Лучше такие не читать, иначе и сам грязью покроешься. А уж писать и подавно не надо. На рассвете Габи, прихрамывая и завернув лицо в газовый шарфик, выбрела к машине. Пришлось и на себе несколько отметин оставить — для конспирации. Водитель ни о чём спрашивать не стал, закрыл за ней дверцу и в город повёз. Габи ехала и размышляла, как ей оправдываться, когда всё вскроется. Не пришлось — через два дня милицейская облава накрыла их прямо во время работы. Мадам сразу арестовали, а девчонок кого куда. Ей повезло, что четырнадцати не было. Ну, а потом, как девчонки учили, прикинулась жертвой. Мол, заманили, заставили. Силой держали. Тётка, та ей не поверила, забирать категорически отказалась. А другие из соцзащиты — ничего, повелись. Так Габи в Серый Дом и попала. …ЧЕТЫРЕ, ПЯТЬ… Пожила там немного, пообвыклась, подумала: может, это оно и есть, «лучшее»? К которому вело всё то, что до сих пор «ни делалось»? Тихо там было, спокойно. Место, где с порога она почувствовала себя дома, и каким бы странным это чувство не казалось, Габи ему поверила. И перестала бояться. Встретила её худосочная, похожая на селёдку воспитательница в очочках и с грязно-блондинистыми волосами. — Ой, какая! — воскликнула, увидев Габи. Та пришла как всегда: колготки сеткой, короткая юбка, майка в обтяжечку. А что такого-то? — Ты не могла бы одеваться поскромнее, душенька? — пискнула селёдка. Габи смерила её взглядом — коричневая юбка, кремовая рубашка с бантом и рукавами-фонариками. — Как вы, что ли? — насмешливо фыркнула. — Почему бы и нет? — вспыхнула та. — Потому что, — Габи надула пузырь из жвачки, — у меня другой стиль. — Ха! — Душенька (а это, конечно же, была она) подняла брови и вытянула и без того длинное лицо. — Стиль, вы только посмотрите! Тоже ещё, Габи Агьен выискалась! И всё, пошло-поехало. Никто понятия не имел, что это ещё за агьен такая, а кличка приклеилась намертво. Сколько она потом не доказывала, что имя её Мэрилин — всё бесполезно. Габи ей суждено было остаться на веки вечные. Длинной Габи. Ну и ладно. Пожив там подольше, поняла — это ей ещё повезло. Бывало, такие клички встречались, умереть-не встать. А вообще, хорошие они все оказались, даже Душенька. Габи полюбила их быстро и накрепко. И девчонок, с которыми жила в одной комнате и в одном крыле. И парней, с которыми общаться вроде как было нельзя. Даже учителя умиляли Габи. Легко с ними было, свободно. Сначала они честно пытались Габи воспитать. И так с нею, и этак. А ей смешно это было и только. «Эй, — хотелось сказать, — куда там вам! Меня уже жизнь без вас так воспитала, аж по самую крышечку. Вы потерпите, голубчики, скоро привыкните». Они понятливые оказались, привыкли и так. И совсем хорошо тогда стало. С девчонками вообще никаких проблем не было, со всеми подружилась. И с ласковой Русалочкой, и с вредной Кошатницей, и с Крысой-Летуньей, и даже со вспыльчивой Рыжей. Сказались последние несколько месяцев: пока она «работала», научилась уживаться в женском коллективе и с первого взгляда распознавать, к кому какой нужен подход. А с парнями вообще смехота. Габи, которая в прошлых эпизодах Истории была самой младшей, сейчас с ними чувствовала себя невозможно умудрённой и опытной. А они, ну умора, — завидев её, краснели, бледнели и покрывались пятнами. Даже красавчик-Рыжий, даже суровый Стервятник. Терялись — вот как это правильней назвать. И такие все милые, ну слов никаких не хватает. Каждого хотелось обнять и приголубить, чтобы, бедняжка, расслабился. Чтобы уж так не терялся-то. Иногда и обнимала, а что же. Да История ведь не об этом. Что Дом — необычное место, Габи поняла практически сразу же. А так как до этого с Необычным она уже встречалась, поверить ей тоже труда не составило. Сначала просто ходила, прислушивалась, присматривалась, привыкала к чудесам. А чудеса такие: бывало, идёшь в столовую, как вдруг ветер, пыль в глаза и асфальтная дорога. Постоишь, оглядишься, интересно же. И мигом обратно, пока обед не закончился. Потом стала подольше задерживаться. Узнала и про таверну, и про путь в Чернолес. И по другим дорогам побродила немножечко. Про Лес она, конечно, слышала, не глухая же. Но не была там ни разу. Да и не жалко — других дорог ведь навалом, иди куда хочешь, а жить в лесу не слишком-то и заманчиво. Так что отсутствие мшистых тропинок её не смущало, и без того эти путешествия приносили уйму радости. Пока не случилась одна неприятная вещь. В Доме — в том Габи была уверена — не жил ни один Гнилой. Потому и спалось ей там так спокойно и радостно. Но глупо было подумать, что на Изнанке их тоже нет, вот что. Потому что, пора уж ей было привыкнуть, там, где есть люди, обязательно скрывается хоть один Гнилой. А то и несколько сразу. Да, и так тоже бывает, в чём ей вскоре пришлось убедиться. В Чернолесе влилась она в одну странную компанию. Придурковатые малость ребята, но ей приглянулись за безбашенность и готовность к веселью, всегда и везде — как раз за то, чего в Доме ей так не хватало. Ох, и отрывались же они там по полной! Вино рекой и дурман-трава, и танцы, и… Всё остальное. Хорошими они казались ей, правда. Немного грубоватыми, но так уж, видно, воспитаны, что тут поделаешь. Её ведь и остальных девчонок ни разу никто не обидел, грешить нечего. Но… Целых двое Гнилых среди них было, как выяснилось. Жили все в одном большом доме, прямо как в настоящем мире. Друзья из компании были там за хозяев, она и девчонки — за гостей. А ещё, как оказалось, были там слуги. И среди слуг — Рыжая. Габи, увидев, сразу её узнала, а та нет. Оно и не удивительно, Рыжая ведь совсем не изменилась, а у Габи на Изнанке были короткие белые волосы, щёчки и губки бантиком. Словом, была Габи той, кем всегда себя представляла. И вот с нею, с Рыжей, вели себя хозяева ужасно. «Учили», — так они это называли. Могли ни с того, ни с сего толкнуть, по лицу ударить, а то и кулаком. На кулаке-то Габи и не выдержала. — За что ты её?! — вскрикнула и схватила бьющего за руку. Тот только посмеялся: куда ты, мол, лезешь, дура. Не твоё это дело. Но уже поздно было, потому что она увидела… Серые расплывающиеся зрачки в казавшихся ей прежде красивыми глазах. Его приятель, по пути пнув Рыжую в живот и скомандовав: «пшла отсюда!», подошёл к ним поближе. Взял у Габи бокал, отхлебнул, протянул обратно. И, подумать только, от прикосновения его губ вино из красного стало серым. К тому времени она уж стала гораздо хладнокровнее. Не застыла от ужаса и не впала в панику. Наоборот, постаралась выяснить, сколько же их всего. Весь вечер за ними наблюдала, но никаких следов Гнили ни у кого, кроме тех двоих, не заметила. Что ж, и на том спасибо. Ночью, когда все заснули, она воткнула им тонкое, как игла, лезвие прямо под рёбра, каждому по очереди. Потом, навалившись подушкой на лица, ждала, пока отбрыкаются. Больше не было страшно — свою судьбу уже приняла целиком. Для того она, видно, на свет родилась, чтоб очищать мир… миры от таких насквозь прогнивших тварей. После плеснула водки вокруг и бросила спичку. Огонь в старом доме занялся моментально. Она сбежала вниз, разбудила Рыжую и буквально вытолкала её наружу, шепнув: «Беги, беги скорей отсюда!» А когда та побежала, вернулась наверх и завизжала: — Пожа-а-ар! …ВЫШЛА ГАБИ ПОГУЛЯТЬ «Мэрилин, свет моей жизни, огонь моих чресел. Грех мой, душа моя. Мэ-ри-лин: губы движутся лишь раз, а кончик языка совершает путь в два шажка вниз по нёбу, чтобы на третьем толкнуться о зубы. Мэ. Ри. Лин». — Габи, Габи! — заглядывает в спальню Русалочка. — Идём с нами в Кофейник. И лукаво добавляет: — Там Слепой… Ну что ты с ними будешь делать. Габи улыбается — не злиться ж на эту кроху. — Иди, — говорит. — Я сейчас. Русалка убегает, а Габи зевает, потягивается. Прячет книжку. Думает: нарядиться или нет? Решает не наряжаться. И так после этого закона нового все, как с цепи сорвались, только их со Слепым и обсуждают. Девчонки вообще все, как одна уверены, что Габи в него втрескалась по уши. Нет, он, с одной стороны, конечно, парень интересный. Никогда Габи прежде не видела, чтоб у кого-то глаза так вспыхивали, в тот самый момент… Ну понятно. А если учесть, что глаза те слепые, и вовсе вдвойне любопытно. Но всё же… Как к нему относиться, Габи пока не решила. Что он не Гнилой, ясно и так, это сразу отпадает. Но и любить его, как других, почему-то совсем не получается. Чувствуется в нём что-то такое… Опасность? Габи вздыхает, натягивает туфли и идёт в кофейник. Там уже все: и девчонки, и парни друг перед другом павлинами ходят, хвосты распушили. Смех, да и только. Слепой сидит за столиком в дальнем углу совершенно один. Ждёт кого, что ли? Ну, будем считать, что её. Габи протискивается к нему, усаживается рядом и заводит разговор. Буквально парой слов перекинулись, глядь — в дверях Сфинкс. Её увидел, скривился, будто лимон проглотил. Развернулся, да и был таков. — Дружок-то твой терпеть меня не может, — замечает задумчиво Габи, вертя сигарету в руках. — Считает, что я грязная. — Сфинкс-то? — Ага. — Он просто к тебе не приглядывался, — он чиркает зажигалкой, даёт ей прикурить, прикуривает сам. — Иначе бы увидел. — Что увидел? — Ты чище, чем все остальные здесь. Голос спокойный и равнодушный, будто говорит он вроде как: «Габи, у тебя волосы длинные». Или к примеру: «У тебя шнурки развязались». Ну то есть обыденно так, безразлично. А у Габи сердце вдруг как заколотится сильно-сильно, и мысль в голове: «Вот оно!» Она делает затяжку, выпускает дым и осторожно уточняет: — И даже чем ты? Он, так же спокойно: — Конечно. Она вытягивает руки на столе, опускает на них голову и лежит так, просто наслаждаясь внутренней тишиной и потихоньку осознавая, что это — те самые слова, которых ей так не хватало всю жизнь. Потом, належавшись, встаёт, встряхивается, как кошка, говорит: — Пойду позову его. А то ж пока я здесь, он не придёт. Слепой равнодушно кивает, и Габи выходит из кофейника, полностью разобравшись в своих чувствах к нему: как других, любить его, конечно, невозможно, такой уж он человек особенный. Но пойти за ним — пойдёт куда угодно. Потому что в любой Истории под его ногами распрямится даже самый крутой поворот.