хотя бы раз

      Мягкий естественный свет пробирается в просторную спальню даже сквозь плотные шторы из темно-синего хлопка. Элеонора морщится от внезапно попавшего на лицо луча света и инстинктивно отводит взгляд от окна. В ту же секунду неловко вздрагивает, хватая ртом воздух.       Кого ожидала?       В полуметре от нее мужчина чуть за тридцать. Не сказать, что красавец, но зато умный. Лежит и мирно посапывает, вдыхая запах ее волос, шлейфом, оставшийся на соседней подушке. Элеонора усмехается уголком губ и еле слышно встает на ноги, а затем и вовсе покидает спальню.       Ожидала не того… В коридоре ей становится холодно. Здесь отчетливее слышен звук завывающего за окном ветра. Накинув на хрупкие плечи махровый халат, она на секунду останавливается у зеркала. Поправляет непослушные волосы в золотистом блонде. — Темненькой тебе было лучше… — Звучит в ее голове слегка недовольный, хриплый, но такой до боли родной голос. Сказал ей Виктор это лет восемь назад, когда она ради эксперимента перекрасилась из своего натурального в неестественный блонд. Тогда она только самодовольно хмыкнула, однако уже через неделю с лишним вернула себе родной цвет волос. На радость мужу.       — Ну, наконец-то, хоть на человека стала похожа — Он крепче прижал ее к себе за плечи, уткнувшись носом в тонкую шею.       Галанова нарочно встряхивает головой, отгоняя от себя дымку воспоминаний. Раздосадовано улыбается отражению в зеркале. Ладони инстинктивно обхватывают хрупкие плечи, в надежде вернуть былое спокойствие.       Нет. Не то       Она слышит шум на кухне и спешит проверить, в чем там дело. Интуитивно понимает, что Катя, скорее всего не спит. Останавливается в дверном проеме их небольшой кухни. С мягкой улыбкой смотрела на подросшую дочь. Темно-русые локоны лежали на хрупких плечах, а тонкие пальцы умело орудовали острым кухонным ножом. Женщина подходит ближе, наклоняется, мягко целуя дочку в щеку. — Доброе утро, Котенок, — Элеонора не может сдержать грустной улыбки, наблюдая за тем, как ее девочка со знанием дела смешивает в глубокой миске какие-то ингредиенты. — Доброе утро, мама, — Катя тепло улыбается, однако все же не спешит отвлекаться от дела. Интенсивно перемешивает творог с сахаром. — А что ты готовишь? — Элеонора продолжает разговор, опирается спиной о кухонную тумбу, заглядывая в ее светлые глаза. — Сырники по папиному рецепту, — с легкостью сообщает та, на долю секунды поднимая взгляд на мать, — помнишь, вкусно же получалась. — Помню. Вкусно. — Глухо произносит Элеонора, поджимая пересохшие от недостатка кислорода губы.       Правда помнит.       Помнит, как ее завидовали все подруги: ничего готовить не надо, муж сам все сделает. Положа руку на сердце, нужно сказать, что готовить Галанова не любила. Да, в принципе, и сейчас не любит. Помнит, как примерно на пятом месяце беременности ей жутко захотелось запеченного мяса с картошкой среди ночи. Готовил. С любовью.       Она вздрагивает, ощутив на себе прикосновение тяжелой руки. Опуская густые ресницы, она позволяет мужу поцеловать себя в щеку. Катя все также увлечена приготовлением сырников, и с диким упорством делает вид, как будто, так и надо. Отчима обманывать получается, а вот маму…       Элеонора не без досады замечает, как смыкаются ее зубы, и как движения ее рук становятся более натянутыми и неестественными.       Очередной акт этого затянувшегося спектакля нарушил звонок мобильного. Катя без промедлений выбежала из кухни в поисках своего новенького мобильника. Он был не такой, как у дяди Славы. Маленький, аккуратненький, со сменными панельками и даже встроенной «Змейкой». Одним словом, определенно круче, чем у Лильки       Папа подарил.       Элеонора меняется в лице, услышав звонкий смех дочери. В глазах мелькает еле заметная обида. На ребенка обижаться уж точно не стоит, это она понимает ясно. Можно, конечно, злиться на Виктора.       Правда, за что?       За то, что он дочери звонит, или за то, что этой самой дочери в десятки раз интереснее общаться с далеким папой, чем с родной матерью и ее мужем. Да, тут уж, наверное, стоит на себя саму разозлиться. Она злится. Все эти полтора года злится на себя за то, что тогда не смогла устоять перед этим чертовым официантом. Да, пусть муж не был пределом мечты. Пил портвейн и играл в карты на деньги. Не часто дарил ей цветы, а совместному походу к ее маме предпочитал просмотр очередного футбольного матча. Но она точно знала, что за всеми его дурацкими шуточками скрывается трепетная любовь к ней и к их дочери. Знала, что в трудную минуту, он все равно будет рядом. — Слушай, Эль, а давай своего ребенка заведем? — Голос мужа доносился до слуха как сквозь толщу воды. Услышав это, она несколько секунд собирается с мыслями, сглатывая ком в горле. Возвращается к столу и ставит перед мужчиной чашку крепкого черного кофе. — Нет, Катя — добрая и славная девочка, — Вячеслав пытается оправдаться, инстинктивно предугадывая причину столь затянувшейся паузы, — но я хочу своих детей. Элеонора тяжело вздыхает, понимая, что возразить ему нечем. И даже как-то стыдно становится, за то, что у нее и мысли не возникало родить ему ребенка. Но, не потому что уже не хочет всех этих бессонных ночей, пеленоки распашонок. — Поговорила с папой? — Элеонора замечает вошедшую дочь, попутно меняя тему разговора. Девочка безмолвно кивает и спешит принять таблетку аскорбиновой кислоты. Пожалуй, что кроме отца, ее никто не убедит сделать это. — Мама, а можно я к папе на весенние каникулы поеду? — Робкая надежда на весело проведенное время закралась в ее душу уже давно. Но почему-то только сейчас она решила заговорить об этом. Элеонора еле заметно дергает плечами, поджимая губы. К разговорам о бывшем муже она сейчас явно не готова. — Ну, пожалуйста… — С нажимом просит Катя. — Папа обещал меня в Диснейленд сводить. А Ванька на роликах кататься научит… — Давай поговорим об этом позже, ладно? — Она жадно всматривается в черты детского лица. На радужке ее глубоких серых глаз проступает что-то по-детски хитрое, но такое знакомое и до дрожи родное.       Такое, как у него…             В самый разгар рабочего дня в ее кабинете появляется Статная шатенка с ярко-голубыми глазами. Похожа на Элеонору как две капли воды, хотя, учитывая возраст, Элеонора на нее.       Галанова напряженно водит карандашом по строчкам в тетради, пытаясь найти ошибку в хозрасчете. Сбивается и начинает снова. Отвлечься получается только, услышав шум в приемной. — Сестру, ты, значит, не встречаешь? Элеонора инстинктивно отводит глаза от уже порядком надоевших бумаг, а спустя всего долю секунды расплывается в мягкой улыбке. — Эмка, как же я рада тебя видеть… — Тихо произносит она, вставая из-за стола. Старшая сестра крепко обнимает Элеонору за плечи. И от давно забытого запаха ее приторно-сладких духов почему-то становится спокойно и светло, как тогда. — Мне страшно тебя не хватает… — В слегка охрипшем голосе проскальзывает что-то похожее на обиду. — Это взаимно, родная, — Эмма понимающе закатывает глаза и тихо улыбается. — Где твои? — Живо интересуется Галанова, усевшись рядом с сестрой на небольшом кожаном диванчике напротив стола. — По городу гуляют. Пашке уж очень захотелось на коньках покататься. А Катька в школе? Слушай, мы ей столько подарков привезли. До потолка прыгать будет. — Разбалуете, — Слегка осуждающе начинает Элеонора, но спустя долю секунды, встретившись с взглядом из серии «Совсем дура что ли», расплывается в мягкой улыбке. — Как там твой Славик? — Эмма хитро улыбается, стараясь заглянуть поглубже в ярко-голубые глаза. — Я же просила его так не называть, — Элеонора сердится и отводит взгляд. — Славиком не называть? Или твоим? — Эмма никак не унимается, все острее поддевая тоненькую пленку притворства и фальши, под которой скрыто реальное положение дел. Обычно Галановой нужно всего несколько секунд, чтобы вновь казаться довольной жизнью женой и мамой. Однако, наедине с человеком, знающим ее с самого детства, Галанова никак не может вновь найти точку опоры и продолжить этот спектакль. — А Баринов что? Звонит хотя бы? — Эмма невольно подмечает, как меняется сестра при упоминании о бывшем муже.       Натягивается, как гитарная струна. И в глазах мелькает что-то отдаленно похожее на смесь обиды и нежности. —Кате звонит, — медленно выдыхает женщина, опершись спиной о мягкую поверхность дивана, — а мне ему звонить больше незачем. —Так уж и незачем, — упрямо давит Эмма, усмехаясь уголком губ. —Он никогда меня не простит, — Ноющая боль в висках как нельзя лучше отражает ее эмоциональное состояние. — Да и вообще, у него теперь своя жизнь, а у меня — своя. —Смешно…