Не стой на ветру

Беа помнит её ещё совсем юную — семнадцать лет девчонке с горящим взглядом и пылкостью настоящего творца. Помнит, как блестели жизнью её глаза, когда они только встретились: искра пробежала между ними безумно, ярко, и им казалось, что, если это не навсегда, то, до смерти точно. Конечно, потом Беатриче тысячу раз поняла, что это не так, что всё закончилось (ведь точно?) и вообще с самого начала они не имели права надеяться на что-то едва большее, чем летний роман. Расчёсывая волосы сына дешёвым деревянным гребнем, Буччеллати поняла, что не так уж и они с Лаорой ошибались. Италия кипела изнутри. Да, наверное, кипела вся Европа, просто им не давали об этом знать. Беа была умной девочкой когда-то, и поэтому понимает, что не одни Аппенины готовы взорваться в этот момент. Каждый день был танцем на бочке с порохом: взорвёт или нет — лишь дело времени, случая или чей-то железобетонной воли. К туфлям на улицах прилипали чёрно-красные листовки с уже надоевшим Муссолилини в форме, а по словам Прошутто, в ресторанах частенько стала слышаться немецкая речь. Беа понимает, что они на грани войны. Не одним лишь своим умом: это говорят ещё миллионы фактов. Может быть, оттого, что ты живёшь в вечном ожидании опасности, чувство страха и бдительности притупляется. Может, поэтому, поправляя красненький галстучек на форме сына и целуя в золотую макушку, она отправляла его в школу — Джорно был мальчик уже большой, да и до школы не далеко. Может, поэтому, печально улыбнувшись мужу в зеркале, она докрасила губы и отложила кисточку, чтобы тут же встать и, накинув шляпу на неуложенные волосы, молча уйти. Лаора, Лаора, Лаора. Беа заметила её профиль издалека: волевой и твёрдый. Твёрже, чем опал в её глазах — который был готов вот-вот рассыпаться в слюдяную крошку. Лаора не улыбнулась— она кивнула. Не приветствовала — она допивала кофе. Беа задумалась, сколько будет стоить ей эта чашка кофе, и, когда они идут, стуча каблуками по сухой брусчатке, женщина подкладывает купюры Ло в карман. Тихо и незаметно — потому что, если Лаора, не дай бог, заметит, то обидится. Даже не то слово — она разозлится, расстроится, потому что под её гневом всегда скрывается глубокая печаль. Глубокая настолько, что, видимо, за всю жизнь Аббаккио в двадцать семь лет, только Беа научилась определять её, оставшись в живых. Вино, чернила и бумага. Лаора не щадила себя. Её стихи не принимали, ей на то давали сотню причин, вплоть до того, что недавно к ней приходила полиция с обыском. Лаора знала, как творятся такие дела, поэтому заблаговременно передала все рукописи Беатриче. Лишь когда женщины зашли в комнату, а Аббаккио задрала рукава бордовой, очень-очень старой водолазки, Буччеллати увидела на её исхудалых до невозможности руках две обширные гематомы. Хорошо, что её просто держали. Хорошо, что не трогали. — Я плюнула ему в лицо. «И ты бы видела, каких усилий ему требовалось, чтобы не избить меня до полусмерти в моей же квартире» — было видно по её глазам, которые уже не светят, как Солнце — в былые времена, а отражают — как Луна. Лаора вдавила папиросу в деревянный стол, дерево суглилось, почернело и прижглось пеплом. Беа сочувствовала. Искренне, поэтому не трогала Аббаккио и предложила ей свою сигарету — тонкую, белую, красивую. Те, которые ей покупал Прошутто. Лаора скривила лицо в усмешке и достала из кармана пальто свою собственную пачку: через пять секунд горло сдавило от крепости папиросного дыма. Она не понимала, что жест Беа — акт чистейшего доверия. Она её так и не простила. — Я не читала твоих рукописей. — Замечательно. Видимо, их никто больше не прочитает. Лаора покачала головой, впиваясь пустым взглядом в случайную точку в комнате. Беа посмотрела в забитый золой камин — в нём многозначительно виднелись уголки исписанных бумажных листов. — Ло, если они не берут твои стихи, это не значит, что они отвратительны. — Другого варианта у меня нет. — Нет, есть. Аббаккио подняла взгляд — тупой, немного раздражённый. Мол, «тебе-то откуда знать?». У Беатриче, по скромным меркам приличной женщины конца тридцатых было всё: муж, который не пьёт и не бьёт, хорошенький здоровый сынишка, сносное жилище и просто-напросто возможность не задумываться о том, как бы случайно не умереть от голода перед обувной лавкой. Лаора выкурила плотно набитую папиросу как-то слишком быстро, что Беатриче не успела моргнуть. — Давай оставим рукописи у нас, пока всё не образуется. — Пока? Я бы сказала «если». Да, Беа могло бы тошнить от такого пессимизма. От её извечного уныния и желания полить дерьмом весь мир. Но почему-то такого желания не было, и Буччеллати, наверное, даже знала, почему: Беа её было жаль. Сама Буччеллати давно бросила попытки что-то публиковать: её корявые буковки гораздо чаще были гостями в недорогих настольных записных книжках, чем в неаполитанских газетах или на страницах твёрдых переплётов. Может, именно поэтому она и раздражала Ло: как девочка, у которой нет ничего, может понять другую девочку, которая имеет всё, о чём только бедная девочка может только мечтать? Решения чёткого не приняли, но Беа уходила, зная, что стихи и дневник Ло будут лежать у неё. До поры до времени.