Не стой на ветру

— У меня очень нехорошее предчувствие. Беа оторвалась от книги и посмотрела на мужа. — Мне всё почему-то кажется, что тот офицер неспроста заходил к Лаоре. Прошутто закурил сигарету, а глаза Беа округлились. — Откуда ты знаешь про полицию и Лаору? — Ризотто сказал. Вот откуда всегда росли ноги. Вот откуда валил дым: потому что Ризотто — это огонь. — Если Ризотто знает, что к ней наведывался инспектор или офицер… — Офицер, — перебил её Прошутто, расстёгивая рубашку. Готовился ко сну. — Не важно. — Важно. — Ты дашь мне договорить, или нет? — возмутилась Беа, вцепившись ногтями в обложку книги. — Извини. Дым с сигареты заструился к открытому окну, и пепел осыпался на пол. Прошутто ойкнул и отошёл к окну. — Если он знает про полицию, то должен знать, что Ло не хочет, чтобы Неро к ней приближался. Беа сделала акцент на фамилии специально — с особым нажимом произнося её, женщина будто вкатывала в бетон аксиому: Лаора больше ничего не хотела слышать о своём брате. Настолько, что даже взяла себе другую фамилию, переехала на другой конец города, лишь бы подальше от него. Лишь бы больше не прикасаться к его рукам, которые по локоть были в чёрной, кипящей крови. — Ты же знаешь, он не может по-другому. Мужчина скривил лицо, понимая, что сейчас сигарета — не лучшее дополнение к разговору. Он потушил её о блюдце на подоконнике и, выкинув окурок в окно, закрыл створки. «Разговор пойдёт о чем-то очень важном и личном», — поняла Беа, отшвыривая твёрдый переплёт на кровать с зелёным покрывалом. И оказалась права — Прошутто прошёл в глубь комнаты и сел на кровать напротив Беа, которая сидела в кресле. — Ты знаешь имя этого офицера? Голос её мужа понизился и стал намного тише, и у Беа от такой перемены по затылку прошлись мурашки. — Нет. — Его зовут Дьяволо. Винегар Дьяволо. Беа сощурила глаза: такого просто не может быть. — Это ведь неправда. Его не могут звать «Дьявол». — Вот и мы так же думаем. Скорее всего, это псевдоним. — А вы не можете проверить, настоящее это имя или нет? — Беа вскинула бровь, наклоняясь ближе. Это пахло либо крупной аферой, либо политическим заговором, либо ещё чем похуже. — В том и дело, что мы видели его паспорт и документы в квестуре. Так и записан. — Да, но это не может быть его настоящим именем. — Это мы и пытаемся решить. Прошутто замолчал, вглядываясь в глаза жене. Беа краем уха услышала тиканье часов на кухне, и, поняв, что это не всё, что хотел сказать мужчина, она задала вопрос: — Не в одном же имени дело. — Верно. Его поддерживают фашисты. Сощуренные веки Беа расслабились, и она откинулась на кресле. — Вот как. Беа никогда не была глупой. Может, немного необразованной, может быть, когда-то даже наивной. Но не доверчивой. Она помнила, что ей рассказывал отец о войне с четырнадцатого по восемнадцатый. Что всё начиналось если не так, то по крайней мере похоже, и она помнила, как отец был благодарен своему подкосившемуся здоровью за то, что его не взяли воевать. Он много раз об этом вспоминал. В принципе, сейчас удивляться было нечему. Полиция — часть государственной машины, очень важная её часть, особенно в такое время. Не поддерживать дуче было просто опасно — для репутации, работы, жизни. — Но не из-за стихов же к ней пришли, — прошептала Беа, сдвигая брови. — Эти стихи слишком вольные. «И ты знаешь об этом, Беа», — прочитала женщина в глазах мужа. — Миссия поэта и писателя, Беа, — громко сказала Ло, захлопывая книжку и вставая с места, — в том, чтобы разложить чувства человека на их составные части. Беа лукаво сощурилась, понимая, куда клонит подруга, но всё же сказала: — Интересно. Расширь эту мысль. — Мы с тобой, Беа, — склонилась она над девушкой, взглядом-крючком вцепляясь в голубые глаза, — как химики. Мы должны расщеплять эмоции, как это делают учёные в лабораториях, понимаешь? Девушка резко отпрянула и забралась на стол, за которым сидела Беа. — Расщепить, — громко и чётко произнесла она, а потом хлопнула в ладоши, — и записать. Понимаешь? — она опустила голову, встряхивая пепельно-белыми волосами. — Да. — И из это выходит, что не бывает такой прозы и поэзии, которая должна быть запрещена. — Это уже интереснее. Лаора бросила игривый взгляд, чтобы следом продолжить, зашагав дальше по длинному деревянному столу. — Представь, что я химик. И вот я вывожу формулу серной кислоты. Она вредна для человека? Конечно. Беа улыбалась и думала, что при желании Ло могла бы стать хорошей актрисой. — И никому ведь не понравится, что на его руку выльют аш два… — Эс о четыре, Ло, — хихикнула брюнетка, качая головой. — Спасибо, — сказала Неро, словно рыцарь, дающий клятву: твёрдо и благодарно. — Но это же абсурд — запрещать писать мне формулу серной кислоты! Это не двинет науку вперёд, понимаешь? — говорила девушка уже с другого конца стола. — Кажется, да. — Они пытаются выйти на след Ризотто? — всё-таки поняла Беа, и в её голосе, не в первый раз за день, послышалось отчаяние. — Всё указывает именно на это. Беа закрыла глаза. Она понимала, что это значило: за Лаорой теперь следит не только Каморра, но и её императорское величество сама Италия. — О Боже. Она услышала, как зашуршала ткань брюк Прошутто, как он сам пододвинулся к ней ближе, а потом взял её руки в свои и поцеловал в лоб. Женщина открыла глаза, и Прошутто дотронулся до её ноги, подцепляя кремовый чулок и снимая его. Беа устало откинулась на спинку кресла. — Про, я не хочу. Мужчина поцеловал её стопу, положил к себе на колено и спросил: — Ты меня любишь, Беа? Она нахмурилась. — Ты же знаешь, что я не люблю такие вопросы. Ты знаешь, что я на него отвечу, Про. — Извини. Он поглаживал её ногу широкой рукой. — Давай спать, — сказал он, и Беа облегчённо вздохнула. — Давай.