Two Hornpipes

Джека не так-то просто одурачить. Скорее наоборот. Играя с ним, очень легко убедиться в собственной победе, потерять бдительность, уже почувствовать этот сладковатый привкус торжества на языке, а потом с удивлением осознать, что за нос все это время водили тебя. В этом вся суть его легенды: экспромт всегда тщательно продуман. — Грязный обманщик, — объявляет Элизабет, когда Гиббс с виноватым видом снимает с ее глаз повязку, и она с тщательно скрываемой радостью понимает, что солнце над головой закрывают черные паруса Жемчужины. — Я — пират, цыпа, — скалится Джек, и на секунду, ей кажется, что он и сам не рад тому, что она здесь. Даром, что ее похитили по его приказу. — И не тебе ставить ложь мне в упрек. Прошло столько времени с того момента, когда Элизабет приковала его к палубе, приговорив своим поцелуем к неминуемой гибели, но она все еще не может простить ни себя, за то, что так поступила. Ни Джека за то, что не дает ей забыть. В этом состоит парадокс, это она поняла еще в тот момент, когда стрелка компаса беспрестанно вращалась в две противоположные стороны, хотя самой мисс Суонн казалось, что нет ничего проще, чем найти ответ на вопрос, чего она хочет больше всего: спасти Уилла. Чертов компас считал иначе. И дело было вовсе не в том непонятном, темном, жгучем, вишнево-красном, — да, оно имело цвет, — чувстве, которое росло в ней подобно шторму, стоило Джеку оказаться слишком близко. Элизабет не была глупа, а эта сказка была стара как мир: добропорядочная леди и коварный разбойник. Отец потчевал ее этими рассказами без устали с тех пор, как они приехали на Ямайку, последний форпост на пути пиратства в Карибском море. Если бы дело было только в неистовом интересе наивной барышни к морскому волку, то от всего этого можно было бы отмахнуться, как от соленых брызг, что летят в лицо, когда стоишь на корме. — Надеюсь, что жизнь верной жены, терпеливо ждущей мужа на суше, успела вам приесться, миссис Тернер, — в словах Джека столько издевки, столько насмешки, что у Элизабет щеки горят, а перед глазами все темнеет от гнева. — Не успела, капитан, — гордо отзывается она, игнорируя протянутую Раджетти руку. Встает сама, брезгливо отряхивает подол платья, и вдруг очень ясно ощущает, насколько ей душно в этой чертовой колючей шерсти, и насколько нелепо все это выглядит. Будто это и не она вовсе, а кто-то другой, какая-то бесплотная тень, стоит на палубе, в окружении вечно пьяных и грязных пиратов, которых она когда-то называла друзьями. — И поскольку, как вы верно заметили, я жена, ждущая мужа, я требую, чтобы вы сдержали слово, данное Уиллу, и вернули меня на остров, — глаза Элизабет горят так ярко, и Джек сразу понимает, что огонь всего лишь скрывает истинные чувства, которые она так страстно пытается подавить. — Я обещал Уильяму, что ты будешь в безопасности, — Воробей пожимает плечами, оглядывая растерянную команду. — Как видишь, здесь собрались бравые ребята, каждый из которых готов отдать свою жизнь, чтобы защитить леди, — Элизабет морщится от этого слова, будто он дал ей пощечину, и улыбка Джека становится шире. — Я отправляюсь в дальнее плавание, и мне сложно будет приглядывать за тобой, цыпа, на другом краю земли, вот я решил, что ты будешь не против вспомнить былые времена и на какое-то время избавиться от корсета. Как мне помнится, ты не большой их любитель. Джек крутит в руках компас, и несмотря на то, что вся его речь звучит очень убедительно, осознание правды приходит к Элизабет почти мгновенно. И на этот раз ее губы расплываются в улыбке, которая знакома Джеку слишком хорошо, которую он видел слишком близко, но всего один раз. И это было так сладко, что он ни на секунду не поверил, что может не скомпрометировать ее честь. — Гиббс! — рявкает Джек, и первый помощник без труда понимает намек, тут же приказываю трюмным крысам разойтись по своим делам. Леди, жена, губернаторская дочка, кем бы там она себя не мнила еще минуту назад… Той Элизабет больше нет. Она пахнет морем, южным ветром, специями из Дамаска и, совсем капельку, ромом, когда подходит так близко, что Джек может разглядеть капли пота на мраморной коже ключиц. — Это все из-за компаса, да? — она поднимает бровь, а ловкие пальцы уже тянутся к заветной шкатулке, но Джек тут же заводит руки за спину, делая непроницаемое лицо, которое, на этот раз, выдает его с потрохами. — Сложно плыть на край земли, когда он указывает в противоположную сторону? — Не имею ни малейшего представление, о чем ты говоришь, цыпа, — серьезно отзывается Джек, стараясь не думать об ее обжигающем дыхании на его небритой щеке. — Неужели? — лукаво осведомляется Элизабет. — Тогда, может, дашь мне взглянуть? — Бесстыдница, — прицыкивает языком Джек. — И это при живом-то муже. — Знаешь, Джек, я в тебе ошиблась, — внезапно серьезно отзывается она. — Ты вовсе не добряк. — Это обидно, отрицать не стану, — Воробей притворно морщится и подается к ней навстречу, будто хочет обнять, и Элизабет прикрывает глаза, желая хоть на секунду окунуться вновь в сладкие воспоминания о тривиальной сказке, которая так и не стала былью, но через секунду слышит лишь треск лопающихся шнурков платья. И дышать становится в разы легче. — Но ты чертовски права, Лиззи. Она улыбается. Горько и сладко одновременно. И в этом парадоксе для Джека слишком много смысла. — Переоденься, — советует он, будто их совместное приключение — дело решенное. — И волосы распусти. Ты ведь тоже вовсе не леди. Отец потчевал ее этими сказками с тех пор, как они переехали на Ямайку: добропорядочная леди и коварный разбойник. В итоге, он умер, думая, что все его кошмары, с которыми пришлось смириться, сбылись. Его маленькая леди вышла замуж за того, кого сама нарекла пиратом. Элизабет Суонн не была глупа, и понимала, что в ее жизни был единственный настоящий пират. Тот, кого она встретила первым, который спас ее, а через секунду уже взял в плен, грозясь убить, если не получит свободу. Но дело было вовсе не в том, кому на самом деле принадлежало ее беспокойное сердце, и это она поняла, смотря на беспрерывно вращающуюся стрелку компаса Джека. Дело было в том, кем она должна была быть. И кем была на самом деле. — Ты — пиратка, — заявляет Джек, нахлобучивая ей на голову свою треуголку. И это парадокс, да. Но в нем заключается вся ее жизнь.